Если ад существует, то он наверняка компьютеризирован. Современная цивилизация: обмен ценностей на удобства. Будущее всегда выглядит иначе, нежели мы способны его себе вообразить. Смерть фантаста и футуролога Станислава Лема обозначила очередную веху: ХХ век завершился окончательно. Случилось странное "наложение времён": новый век, как известно, начался 11 сентября 2001 г., а старый закончился 27 марта 2006 г. Точнее, "век космоса и прогресса" еще пять лет расплачивался по старым долгам. Теперь их, кажется, не осталось. На мой взгляд, Станислав Лем лучше всего отражал сущность ушедшего столетия. Это был чистый интеллект, не отягощенный "предрассудками", абсолютная логическая машина, изучавшая все возможные следствия из всех возможных посылок. Это был не человек, а целый самодостаточный мир, этакая "личность будущего", о которой, наверное, мечтали европейские социал-демократы начала прошлого века. В эссеистике и футурологии — полная открытость любым новым веяниям, великолепное владение логикой, умение прослеживать все нити рассуждений до конца, технологичность, образность… В литературе – тонкая, иногда жестокая ирония, да и литература-то вовсе не унылая "фантастика", а многослойные памфлеты, часто с философскими размышлениями и трудными вопросами (помнится, его "Возвращение со звезд" у нас интерпретировали чуть ли не как ниспровержение коммунистических идеалов). Лем оставался интересен даже тогда, когда говорил банальности и глупости (а кто их не говорил?), даже когда брюзжал по поводу "помойки Интернета" (было такое интервью журналу "Шпигель" в середине 90-х гг.). Уж так сложилось… Лем выражал собой весь технократический пафос ХХ: человеческий разум способен постичь всё, всё можно проанализировать, разобрать по частям и воспроизвести, человек всесилен, для техники и технологий преград нет… Это общий западный стиль 40-60-х гг., это наше "шестидесятничество" (в той его части, где "физики" побеждали "лириков"). Та самая гордость маленьких людей, разгромивших гитлеровских "сверхчеловеков", а теперь штурмующих космос, о которой писали Повель и Бержье. И это как раз то, что привлекало в "советской модели" – постоянный рост числа научных работников (в 60-е гг. писали – "экспоненциальный рост занятости в сфере науки"), этой аристократии новейшего времени. Лему удивительным образом удавалось совместить и сплавить всё это в своём творчестве, выразить дух эпохи. Этот довольно-таки яркий и привлекательный мир был, однако, напрочь лишён "иррациональной составляющей". Считалось ведь — наука доказала, что "никакого Бога нет" и "души не существует", а есть некая сложная биология видов, на вершине которой стоит человечество, этакая мыслящая белковая масса, "разумная клейковина". Интеллектуальные лидеры ХХ в. считали, что задаваться вопросами о личном бессмертии не имеет смысла. Все мы умрём, на могилах вырастут лопухи, но это не повод для уныния — смысл нашего существования в том, чтобы двигать прогресс своего биологического вида. Бог, понятное дело, отсутствовал и у Лема, отсутствовал даже в виде какой-нибудь "мировой души" или "ноосферы", этих кустарных попыток протащить "клерикализм" в абсолютно логичное материалистическое сознание европейского левого начала века. Для людей этого поколения смерть была даже не "вызовом", а какой-то естественной необходимостью: родился, исполнил свой долг, исчез. Сам по себе человек не представлял ценности, он рассматривался как средство для движения всего человечества вперёд, как одна из клеток гигантского организма. Зачем живёт этот организм, какова его конечная цель – неважно, лишь бы он продолжал жить. Для оценки возможных путей и тенденций существуют фантастика и футурология, они и поведают, куда движется огромное тело всечеловечества. Клетка же должна удовлетвориться рассказами о Большом Организме и его прекрасном будущем. Вот это и был интеллектуальный мир ХХ века, мир, в котором из "количества" (масс) пытались делать "качество" (единую социальную систему). Это был мир Станислава Лема. Он сам полностью соответствовал такой вот "жестокой, но реалистичной вселенной". И, надо сказать, хотя эта вселенная и держалась на каких-то материалистических соплях, всё же у неё был серьёзный и даже героический пафос. Она была атеистична, да, но это был деятельный и даже очень позитивный атеизм. Это был мир людей, которые "разучились воспринимать Бога", но при этом старались сохранить мир таким, каким он должен был бы быть, так сказать, в религиозном идеале ("моральный кодекс строителя коммунизма" и т.п.). Бог перестал быть правителем человечества, у людей случилась "автономия", но и автономно они неплохо справлялись. До поры до времени… Увы, "стиль ХХ века" показал, что такое состояние невозможно сохранять долго. Что для "позитивной автономии" всё равно потребуются иррациональные основы. Лем успел увидеть крах любимого "технологического мира"… Туша "автономного человечества" вдруг начала погружаться в какие-то тёмные воды и разваливаться. Каждая её клетка неожиданно возомнила себя центром вселенной, которому с рождения и по гроб должны все остальные части организма… И на этом новый прекрасный мир Лема кончился. "Автономный организм человечества" стал распадаться на куски, на крошки, на атомы. Торжествовали какие-то чудовища, монстры бунтующего подсознания. Сам Станислав Лем мира, возникшего после распада "мировой системы социализма", не принял и не понял. Причём ни в какой его ипостаси – ни в западной, ни в восточноевропейской, ни в "постсоветской". "Аристократия прогресса", дожив до начала 90-х, оказалась на рынках и в офисах торговых компаний. Со дна поднялись иррациональные силы, давно уже похороненное прогрессорами "мракобесие", а мир, как был теперь убеждён Лем, стремительно покатился к хаосу, к ядерной войне, к своему скорому концу. Сам "пан Станислав", похоже, не знал, куда ему деваться. 90-е гг. стали просто комедией – польский атеист еврейского происхождения с сильными левыми симпатиями писал эссе о том, как всё вокруг разваливается, для католического еженедельника "Тыгодник повшехны" (как всякий левый, естественно, не упуская возможности время от времени пнуть и Россию). "Автономный организм" ХХ века тем временем распался окончательно, и мир вступил в какую-то совершенно иную эпоху, с другими идеями, с тенденциями и перспективами, которые футуролог Лем предсказать не смог. В мире "Суммы технологий" не было ни Бога, ни души. В новом мире они неожиданно появились, но какие-то очень странные, непривычные… Не все, так сказать, их опознали. Лем, впрочем, до конца, до смерти остался верен своему выбору. Увы, со стороны это выглядело тоже несколько по-цирковому, как вообще очень многое после гибели "культуры модерна". Напоминало бородатый анекдот: стук в дверь. "Кто там?" На пороге – женщина в белом и с косой. "Ты кто?" – "Я – смерть твоя!" – "Ну и что?" – "Ну вот, собственно, и всё…" Вот так, не оставив наследников, и кончился мир ХХ века. Что осталось? Почти ничего. Сериал "Звёздные войны", "Алиса, миелофон!", пять-шесть песен о далёком космосе и десяток рассказов о том, как в 2000 г. комсомольцы по путёвке партии осваивают планету Марс. Всё это историк лет этак через двести назовёт "странным интеллектуальным поветрием, захватившим массы". В учебниках про ту эпоху будет пара страниц в разделе "ереси и секты", но ту страстность, с которой сотни тысяч людей верили в "творческий торжествующий разум", уже никто не поймёт. В ХХ веке этот самый разум вышел на битву и проиграл. Лем, один из самых известных генералов той войны, умер уже после поражения своей армии. Его биография вполне тянет на материал для хорошей проповеди, и в этом смысле он прожил жизнь не зря. Ну вот, собственно, и всё…