Памяти 20-го века

"В самых разных беседах регулярно встречается невероятно смешная фраза: "Я, вообще-то, либерал, но не как эти, бешеные - я либерал в старом, классическом смысле". Тут происходит вот какая подмена. Пиком человеческой свободы - интеллектуальной, духовной, идеологической, религиозной, сексуальной - был очень короткий промежуток времени: с 20-ых по 80-ые годы ХХ века. Да и географически эта максимальная свобода была ограничена на очень ограниченном пятачке - в одной только Западной Европе. Потому что там и тогда были доступны (хоть и в более ограниченном формате) даже те формы свободы, которые были куда шире представлены в СССР - т.е. свободы, связанные с идеалистическим служением большим общностям - народу, стране, человечеству." Армен Асриян.

"Да, в Союзе было легче, допустим, заниматься фундаментальной наукой, не особо заботясь о бытовых нуждах - тот, довольно спартанский минимум, который, собственно, и необходим человеку, действительно преданному науке, удовлетворялся автоматически, не требуя никаких усилий. Но и в Западной Европе с этим обстояло более-менее пристойно - для чуть более узкого круга допущенных и не совсем автоматически, но все же ценой минимальных телодвижений. При этом очень многих других свобод жители Союза (как и жители США и всего остального мира) были лишены.

Европеец этой счастливой эпохи в среднем (за исключением коротких промежутков в том или ином регионе) мог исповедовать любую идеологию, вплоть до самых радикальных - сталинизма, троцкизма, маоизма, неонацизма. Если он не совершал терактов, не убивал людей - его идеологическая принадлежность могла помешать ему разве что при поступлении на госслужбу в самом узком смысле слова - т.е. стать чиновником или военным. Учить, лечить, стоить, заниматься наукой, бизнесом или общественной деятельностью ему никто не мог запретить.

Точно так же, впервые в истории человек был свободен исповедовать любую религию - равно, как был освобожден от навязываемых религиозных запретов. Жить по заветам своей конфессии или предаваться самому разнузданному гедонизму - было исключительно делом личного выбора.

Всего-то требовалось - соблюдать внешнюю пристойность, т.е. уважать чувства и вкус окружающих. Не маршировать по улицам голышом в разноцветных перьях, а в кого и в какое именно отверстие ты втыкаешь свой член у себя дома - касается исключительно тебя и твоего партнера.

А уж попытка ошельмовать человека - особенно человека искусства - по причине того, что кому-то не нравится, что, как и с кем он делает в постели, почти всегда вычеркивала шельмующих из числа приличных людей.

Человек был свободен предпринимать самые дерзкие начинания в любой области - в бизнесе, в политике, в науке - опираясь исключительно на силы и средства свои и своих друзей. Компания из восьми авнтюристов могла приплыть на моторной лодке в чужую страну с целью совершить государственный переворот безо всякой опоры на внешние разведки - и практически добиться успеха, проиграв в последний момент исключительно из-за собственного распиздяйства... Можно было с друзьями затеять дело, которое за пару десятков лет могло превратиться в огромную корпорацию - действительно самим, без мутных историй вроде Сороса и Гейтса - "а потом вдруг случился непонятный фазовый переход - и герой внезапно стал распоряжаться миллиардами". "Из чистильщиков в миллионеры" - действительно случалось, и случалось часто, почти сплошь и рядом...

Два друга могли просто взять и объехать планету на машине, всего-то надо было убедить руководство автозавода выдать им новенькую "татру" - и больше никаких рекламных бюджетов и договоров с корпорациями... И в самых гиблых уголках Африки и Латинской Америки их никто не убивал и не похищал - люди ведь действительно просто путешествуют, а не занимаются разведкой или бизнесом.

Человек был свободен даже погибнуть за идею - не превращаясь при этом в изгоя, маргинала, а то и террориста... Да, таких людей там было на два-три порядка меньше, чем у нас - но они там были.

Единственная, пожалуй, возможность, которой не существовало в Европе - это возможность заниматься простым заводским или крестьянским трудом, ощущая при этом, что ты работаешь не просто ради прокорма семьи, а на благо человечества... Как бы ни глумились сегодняшние советофобы, но в СССР таких людей - рабочих и колхозников, идеалистов самой высокой пробы - было очень много... Но европейский рабочий или крестьянин, взамен гордости, которую испытывал его советский коллега, мог опираться на непорушенные бытовые и религиозные традиции. Французский фермер не мог думать, что его труд служит человечеству - но он мог верить, что продолжает традиции старой крестьянской семьи, он служит своей земле, как служили его дед и прадед, наконец, он, верный католик, честно выполняет божьи заповеди... В общем, так на так и выходило.

Разве что образования и вкуса было неизмеримо больше. Особенно вкуса. И проявлялось это в каждой детали. Когда Ален Бомбар переплывал Атлантику, никому бы в голову не пришло спрашивать, как сегодня о Конюхове: "А зачем?" Потому что это была не бесцельное шатание по океану, а демонстрация и пропаганда возможностей выживания при кораблекрушении...

Не скажу, что это было величайшее время человечества - но это, несомненно, было было самое счастливое время для огромной массы людей - нескольких сотен миллионов. Лучше всего дух этих десятилетий передает, пожалуй, старый французский фильм "Искатели приключений" - с Лино Вентурой, Аленом Делоном и Сержем Реджани.

Мы сегодня живем в мире не просто несвободном. Мы живем в мире агрессивно наступающей несвободы. И с ростом несвободы растет градус зла - от бытового до государственного.

И каждый шаг в сторону этой несвободы, каждое новое проявление навязываемого уродства шло не просто под знаменами либерализма - каждый следующий шаг с железной последовательностью следовал из заветов того самого, "старого, классического либерализма". Человек, утверждающий, что он "не из этих", он - "классический либерал" - либо лжет, либо просто очень неумен. Потому что "эти" - они и есть прямые наследники "классического либерализма". Просто они додумали либеральную мысль до логического конца.

Мы живем в самой свободной европейской стране. Мы тоже очень далеки от той полноты свободы - но здесь, хотя бы, сохранились ее следы. Нас еще не продали в рабство сектантам, извращенцам и сумасшедшим политическим активистам - здесь они пока еще только добиваются права на порабощение. На нашей шее сидят "всего лишь" временщики и компрадоры, а не безумные изуверы. Наших детей еще не принуждают в школах оказаться от своей человеческой природы - пока "просто" пытаются протащить в школьные программы первые сомнения в том, что является нормой. Здесь христианство еще не загнано в катакомбы - здесь гонения только начинаются. Мы еще ничего не избежали - мы просто пока тормозим.

В сегодняшнем мире последний защитник человеческих прав и свобод (т.е. прав и свобод большинства, прав и свобод нормальных людей, а не сектантов и извращенцев, чья "свобода" сводится исключительно к закабалению этого самого большинства) называется консерватором. И ему, что характерно, не приходится выдумывать стыдливых отговорок. Он просто консерватор. Без уверток."


Андрей Фурсов. Saeculum vicesimum: In memoriam

"Вот он и кончается, уже почти кончился – календарный XX век, а вместе с ним двухтысячелетие – bimillenium – со дня рождения Христа. Пройдет две-три недели, и осыпающаяся новогодняя елка, купленная в прошлом веке и в прошлом тысячелетии, будет выброшена – уже в новом тысячелетии и в новом календарном веке.
Исторический же XX век кончился девять лет назад, в 1991 г. – спорить, думаю, можно лишь о конкретных датах – 23 августа в 17 час. 09 мин. (фактический запрет КПСС) или 25 декабря в 10 час. 45 мин. (фактическое прекращение существования СССР). Век окончился по русскому времени. Да и начался по нему. Это не этноцентризм, а фиксация реальности исторического века, который – так вышло – своим рождением и смертью оказался тесно связан с Россией, с СССР, с советским коммунизмом.

В то, что XX в. заканчивается, трудно поверить. В 1961 г., когда в космос полетел Гагарин, мне было десять лет. Я с восторгом читал эйфорические прогнозы: 1971 г. – полет на Марс, 1981 г. – полет на Венеру, 1991 г. – обитаемые орбитальные станции, 2001 г. – начало XXI в. – строительство первых городов на Луне. Дух захватывало и – верилось. По многим причинам. В том числе и потому, что XXI век и 2001 г. были так далеко, что за это долгое-предолгое время, казалось, можно успеть освоить космос, по крайней мере, ближний, так называемый Пояс Жизни между Марсом и Венерой.
Сорок лет, опрокинутые в прошлое, а не в будущее, кажутся не веком, а мигом («Есть только миг, за него и держись»). Еще сорок лет, но только в будущее, – и от поколения, родившегося в 1950-е годы, останется, по крайней мере в нашей стране (если останется наша страна, наша планета, мир – всякое может случиться: человек лишь предполагает), ничтожно мало; к тому же о большинстве из этих людей можно будет сказать так, как сказал о себе Арамис в эпилоге к «Виконту де Бражелону» («Je suis vieux, je suis éteint, je suis mort» – «Я стар, я – прах, я мертв»).

Парадокс, но ныне, при более высоком уровне развития техники, в том числе аэрокосмической, едва ли кто решится прогнозировать сколько-нибудь значительное освоение Пояса Жизни, по крайней мере, так же щедро, как в 1961 г. «Конец прогресса», – так назвал свою книгу о конце XX в. Жан Гимпель; впрочем, в переводе с французского это звучит и как «Конец будущего». Мрачно? Возможно. Однако сомнений не вызывает следующее. XX век был Веком Величайших Надежд, Веком Великой Мечты (в советском и американском вариантах). Между 1945 и 1975 гг. (французы называют этот период «славным тридцатилетием») казалось, что надежды вот-вот сбудутся (почти сбылись!), а Мечта вот-вот реализуется.

Мировой оркестр звучал оптимистично, и хотя время от времени в этом бравурном звучании порой нет-нет да и проскакивали тревожно-щемящие звуки виолончели («все хорошо, да что-то нехорошо»), до начала 1970-х годов верилось и мечталось (правда, с средины 1960-х – все более устало, скорее по инерции).
Последняя четверть XX в. обманула надежды и развеяла мечты – да так, что из сегодня, из последних декабрьских дней уходящего века они кажутся не то что наивными – невозможными.
Нет. Возможно. Было. Мечталось. Верилось. Свидетельствую, как очевидец, причем очевидец, не склонный ни к мечтам, ни к надеждам, ни к иллюзиям, выросший в стране, где одним из принципов, если не императивов жизни, как повседневной, так и метафизической, было «не верь, не бойся, не проси».

Век-обманщик? Как же оценить его? Да и обманщик ли? Может, это люди себя обманывают? Не желают видеть правды – века, эпохи, времени? Да, люди в большинстве своем не любят, не желают знать правды, чаще всего отгораживаясь от нее стеной из банальностей, цинизма (т.е. реализма без моральных принципов), группового эгоизма. И тут же возникает еще вопрос: а есть ли она – эта правда времени и о времени, века, о веке? Вообще, правда о жизни. В.Шкловский как-то заметил: «Нет правды о цветах, есть наука ботаника». Иными словами, из недифференцированного целого (для кого-то – потока, для кого-то – месива) мы вычленяем некую сферу в соответствии с некими правилами, т.е. конструируем ее и изучаем ее как научную правду. А точнее, получается, конструируем ее как научную правду. Но это – по определению частичная, сконструированная по заданным правилам и на определенном языке правда. А как быть с целостной правдой – века, времени?

Можно ли понять время, если ты «внутри»?
Можно ли понять время, если ты «снаружи»?

Разумеется, лучший способ – одновременно изнутри и снаружи, in and out the same time. Но такие моменты – моменты «вывиха времени», когда «the time is out of joint», крайне редки. К несчастью (или к счастью? «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые») мы находимся именно в такой точке – in and out at the same time, когда «век вывихнут».

Разумеется, любая периодизация есть более или менее насильственный, волевой акт. И тем не менее без периодизации как организующего средства-властелина времени и событий не обойтись. Я поделил «исторический» XX век (1914/17–1991) на четыре периода: «длинные двадцатые» (1914/17–1934); война (1934–1945); «славное тридцатилетие» (1945–1975) и «сумерки века» (1975–1991). «Календарным обручем» сжимают «исторический» XX век «прелюдия» (1901–1914/17) и «последние листки календаря» (1992–2000).

***

Итак, 1945–1975 гг. Это – акмэ, сердцевина, хроноядро XX в. и, самое главное, его «золотой век», уместившийся в тридцатилетие, которое французы называют «славным» – «les trentes glorieuses». И есть почему. «Славное тридцатилетие» совпало с «повышательной волной» (А–фазой) кондратьевского цикла, бурным экономическим ростом почти всех зон мировой экономики. У.Ростоу в своей знаменитой «Мировой экономике» (1978) назвал экономический рост 1950–1960-х годов беспрецедентным в со-временной экономической истории (т.е. с 1780-х годов). И это настолько заворожило живших тогда людей, что циклический, т.е. пусть среднесрочный, но все же временный подъем большинство из них восприняли как постоянную тенденцию, спроецировав ее в будущее.

Этот факт, усиленный послевоенными расслаблением и эйфорией, породил множество мечтаний, оптимистических прогнозов и надежд – надежд на то, что мир станет более справедливым и эгалитарным, менее бедным и жестоким, что разрыв между бедными и богатыми сократится. И такие надежды, казалось, подтверждались экономическими успехами. Причем не только «первого мира» во главе с США, который пережил немецкое, итальянское и японское «чудеса», но также «второго мира» (при всех проблемах и трудностях – первая в мире атомная электростанция в Обнинске, атомный ледокол «Ленин», спутник, Гагарин и многое другое) и даже «третьего».

На Западе – прежде всего в Западной Европе и, в несколько меньшей степени, в США, экономический подъем и улучшение жизни огромного числа людей были связаны с welfare state. У нас этот термин обычно переводят как «государство всеобщего благосостояния», хотя точнее было бы так, как предложил А.С.Донде: «государство всеобщего социального обеспечения»; короче, государство всеобщего собеса (ниже welfare state либо так и будет переводиться, либо будет даваться без перевода английский термин).

Welfare state обеспечивало социально-экономическое развитие главным образом по двум направлениям. Первое – экономическое планирование. Сразу же после окончания Второй мировой войны западноевропейцы (и не кто-нибудь, а англичане – как ученые, так и политики) заговорили о необходимости планирования, ограничения рынка и частного предпринимательства, что и было сделано. Экономические и особенно военно-технические успехи СССР конца 1950-х годов, которые открыто и с большими опасениями признавали Дж.Кеннеди, Вильсон, Макмиллан и др. еще более подхлестнули и «планификацию» и второе направление деятельности welfare state – всеобщий собес.

Речь идет о политике перераспределения национального дохода путем налогообложения середины и низа общества, в результате чего произошло увеличение, а в каких-то случаях разбухание среднего класса. В результате такого «общественного выбора» доля, изымавшаяся из национального дохода и подлежавшая перераспределению, увеличилась в странах западного ядра капсистемы в течение «славного тридцатилетия» в пять раз и в начале 1970-х годов приблизилась к 50%. По сути это социализм или, как минимум, торжество социалистической политики на Западе. Если учесть рост населения, ограниченный характер ресурсов и наличие СССР, то сохранение указанной тенденции означало уже в недалекой перспективе ухудшение положения господствующих групп ядра капсистемы (Запада), создание институтов, подрывающих их позиции и, возможно, резкое усиление социалистических элит и даже смену правящего класса. Вот почему уже с конца 1960-х годов заработал «Римский клуб», с начала 1970-х – «Трехсторонняя комиссия» и «Фонд Наследия», а в 1980-е началась неолиберальная революция элит (или контрреволюция) по отношению ко всему, чего достигли трудящиеся и средние классы и представляющие их политические силы не только в 1945–1975 гг., но также начиная с 1789 и особенно с 1848 г.; репетицией этой контрреволюции оказался организованный с американской помощью пиночетовский переворот в Чили в сентябре 1973 г. Его значение, как и значение эксперимента Альенде, стремившегося использовать в строительстве социализма начинавшуюся НТР, до сих пор не оценено по достоинству. Впрочем, как и другое веховое событие в истории XX в. – гражданская война в Испании 1936–1939 гг.) Но о неолиберализме позже, сейчас вернемся к государству всеобщего собеса и результатам его деятельности.

Главный социальный результат – формирование значительного слоя, который я называю «социалистической буржуазией». Речь идет о слое, который не будучи субстанционально буржуазией, по характеру собственности, по источнику дохода (качество), функционально является ею по размеру (количество) дохода за счет налогового перераспределения. А потому благодаря этим социалистическим мероприятиям может вести скромно-буржуазно-обаятельный образ жизни, т.е. функционировать как буржуазия (не будучи ею) благодаря социализму как политике правительств и как мировой системе, которая в значительной степени (уже самим фактом своего существования) заставляет хозяев ядра капсистемы откупаться от значительной части населения, «впуская» в буржуазию – «там, где чисто и светло», расширяя средний класс за пределы, допускаемые капиталом как собственностью. Я уже не говорю о низах, которые посадили на пособия. (Разумеется, все это компенсировалось усилением эксплуатации ядром как совокупным ее капиталистом – периферии, что, однако тоже наталкивалось на сопротивление, и у этого сопротивления был могучий спонсор – все тот же СССР.)

Оформление в странах Запада «социалистического комплекса», развитие практики планирования, с одной стороны, и отход СССР от ранней, сталинской модели «исторического коммунизма» – с другой, создали впечатление сближения, взаимоуподобления капитализма и коммунизма как всего лишь двух вариантов индустриального общества. Это впечатление, в основе которого лежали номенклатурная либерализация СССР и развитие социалистической практики на Западе, стало основой теории конвергенции социальных систем, – теории сколь идеологически окрашенной и нагруженной, столь поверхностной и ложной, демонстрирующей со всей очевидностью, что ее авторы и агенты не понимали социальной природы ни капитализма, ни коммунизма и не отдавали себе отчет в наличии жесткого предела взаимоуподобления качественно различных социальных систем, по достижении которого начинается разрушение их обеих или одной из них. Хозяева ядра капсистемы очень хорошо осознали опасность этого факта на рубеже 1960–1970-х годов и приостановили, а затем развернули взаимоуподобительный процесс вспять. Советская верхушка во второй половине 1980-х годов, напротив, решила спасаться по пути уподобления Западу, прошла точку (не)возврата, и система, и так находившаяся в кризисе, рухнула с шумом и окончательно. Как говорилось в «Коньке-Горбунке» о незадачливом царе (чем не Горбачёв?), «бух в котел – и там сварился». Кондратьевская Б–фаза («понижательная волна» цикла) оказалась смертельной для СССР и его незадачливого, болтливого руководства.

Но мы забежали вперед.

Кондратьевская А–фаза в мировой экономике была периодом послевоенного восстановления, которое в целом завершилось к концу 1960-х годов. Восстановление это развивалось в рамках противостояния: в системном плане – капитализма и коммунизма; в геополитическом – СССР и США (Запада в целом); в военно-стратегическом – ОВД и НАТО. Война подвела черту под 75-летней эпохой соперничества в мировой капсистеме в борьбе за трон ее гегемона, начавшейся франко-прусской войной 1870–1871 гг. и подъемом Германии, и вывела США в положение сверхдержавы № 1 и гегемона капиталистической системы, устранив угрозы со стороны Германии (руками русских и англичан) и Японии (руками русских, своими собственными и англичан), а также подорвав Британскую империю (руками немцев, японцев и русских). При этом, однако, новый – второй – англосаксонский гегемон не стал гегемоном мировой системы, в которой, помимо капиталистического сегмента, был еще и антикапиталистический, коммунистический. Это делало мир биполярным, исключало единоличную мировую гегемонию и превращало США и СССР в «полюса» ялтинского мира. В этом смысле война поставила крест не только на американских планах полного мирового господства, но и на советском, сталинско-коминтерновском проекте создания глобальной коммунистической системы, «земшарной» антикапиталистической республики «мира и труда».

Биполярность означала противостояние не просто двух держав, а двух систем, обладавших ядерным оружием. Следовательно, во-первых, оно было обречено стать глобальным, планетарным; во-вторых, будучи военно-политическим, оно не должно было становиться «горячим» из-за угрозы взаимного уничтожения; в результате глобальное противостояние систем превратилось в «холодную» глобальную войну, которая окрасила в свои тона и определила не только «славное тридцатилетие», но и всю вторую половину XX в.

На политической карте мира в «славное тридцатилетие» появлялись одно за другим новые государства, большие и малые, многим из которых суждено было сыграть значительную роль в XX в. Это ДРВ и Индонезия (1945), Индия и Пакистан (1947), Израиль (1948), КНР и ФРГ (1949), Куба (1959). В 1960 г. на карте Африки появилось сразу 17 новых государств. В афроазиатском мире рушились колониальные империи, одни относительно спокойно (Британская), другие – с треском и позором (Французская – Вьетнам, Алжир). Новый гегемон капсистемы спокойно взирал на разрушение этих империй, в том числе, Британской, деловито подбирая, что «с воза упало». Считая своим главным долгосрочным противником СССР, многие в США (включая Аллена Даллеса) полагали, что главная краткосрочная задача – устранение Британской империи. Отсюда поведение США во многих ситуациях, например, во время Суэцкого кризиса (1956). Вообще порой создается впечатление, что США в игре против Британской империи с удовольствием использовали СССР в функции ледокола. Впрочем, они заигрались, и когда поняли это и поспешили в 1957 г. «доктриной Эйзенхауэра» поставить предел распространению советского влияния в арабском мире, было поздно – в конце 1950-х – 1970-е годы СССР занял прочные позиции в регионе, грозно нависая над жизненно важными для США нефтеносными районами.

В середине 1970-х рухнула последняя – уже дряхлая – колониальная империя, Португальская. После португальской «революции гвоздик» в апреле 1974 г. освободились ее колонии в Африке, прежде всего такие крупные как Ангола и Мозамбик.

«Славное тридцатилетие» было перенасыщено событиями как в мировой политике и экономике, так и во внутренней жизни крупнейших государств мира. «Славное тридцатилетие» – это три «экономических чуда» капсистемы: итальянское, немецкое и японское. Еще во многом деревенская (это видно по киносюжетам) Италия начала 1950-х к середине 1960-х годов становится промышленно развитой. В начале 1960-х Япония станет кредитором США; на рубеже 1960–1970-х годов ФРГ и Япония (с ее 11% роста в 1969 г.) уже бросят экономический вызов США. Если во второй половине 1940-х, в 1950-е и (пусть с некоторым скрипом) в начале 1960-х годов США в экономическом плане успешно двигались вперед, с середины 1960-х ситуация начинает меняться. К этому времени положение американской валюты ухудшилось, впереди замаячила угроза обвала фондового рынка. В начале 1970-х годов США переживают жестокий финансовый кризис, который стал эпилогом Бреттонвудской системы и прологом финансово-экономических кризисов 1970–1980-х годов.

15 августа 1971 г. (впервые с 1894 г.) США фиксируют торговый дефицит, президент Никсон объявляет об отказе Америки от Бреттонвудских соглашений и о прекращении обмена доллара на золото. На следующий день закрываются все европейские рынки валюты. В 1973 г. США – владельцы почти 70% мировых запасов золота, девальвируют доллар еще на 10%, нанося таким образом удар по золотовалютным резервам центробанков тех стран мира, которые держали валюту преимущественно в долларах.

В это же время рост политической напряженности на Ближнем Востоке вызвал очередную арабо-израильскую войну, в результате которой через десять дней после начала наступления египтян израильская армия форсировала Суэцкий канал и вступила на египетскую территорию. Эти события вкупе с мировой экономической ситуацией привели к тому, что 17 октября 1973 г. арабские государства-производители нефти предъявляли Западу (прежде всего США) ультиматум: пока ближневосточный кризис не будет урегулирован, добыча нефти ежемесячно будет сокращаться на 5%. Начался нефтяной кризис, а вместе с ним – «понижательная волна» кондратьевского цикла (Б–фаза), мировая рецессия, во многом (но не во всем) аналогичная рецессии 1873–1898 гг.

«Входом» в рецессию стал кризис 1974–1975 гг. В аналитической записке для ЦК КПСС В.В.Крылов уже тогда, в ходе разворачивающегося кризиса, отмечал его особенность по сравнению с предыдущими.

«До тех пор, пока в рамках индустриальных производительных сил, – писал он, – основную роль играл постоянный капитал, десятилетние циклы его обновления обеспечивали соответствующую десятилетнюю периодичность кризисов перепроизводства с последующей фазой оживления экономической активности. После войны и вплоть до кризиса 1974–1975 гг. эта десятилетняя цикличность действовала в ослабленном виде. Трудности, переживаемые капитализмом в 1947–1948 гг., в 1955 г. и в 1968 г. вернее было бы назвать не кризисами в их классическом виде, но скорее “заминками”, “сбоями” на фоне в общем и целом “бескризисного” развития экономики развитых капиталистических стран.
С развитием НТР и главной роли обновления уже не основного капитала, но научно-технических факторов (главным носителем которых являются сами живые мыслящие люди) прежняя “подекадная” цикличность капиталистического производства нарушилась. Наступала новая периодичность спада капиталистической экономики, соответствующая законченному воспроизводственному циклу на этот раз уже научно-технических факторов и совпадающая поэтому в общем и целом со сменой одного поколения людей (20–25 лет). Техноструктурная модернизация и обновление капиталистической экономики стали протекать быстрее, нежели подготовка соответствующих этим новым отраслевым структурам профессиональных групп населения (ученых, научных сотрудников, инженерно-технического персонала, рабочих широкого профессионального диапазона и т.п.). Вот почему на Западе при невиданной со времен великого кризиса 30-х годов безработице одновременно испытывают острый недостаток в работниках такой профессиональной подготовки, которая соответствовала бы новым техно-отраслевым структурам экономики.
Кризис 1974–1975 гг. был “кризисом особого рода” именно потому, что впервые в истории капитализма в противоречия с его системой производственных отношений пришли не адекватные их природе индустриальные производительные силы, но производительные силы нового типа, полное развитие которых не осуществимо в границах самого капитализма».

То, что понял Крылов, поняли и серьезные люди на Западе. Поняли, пришли к важным выводам и, сделав их «руководством к действию», добились в конечном счете победы над оказавшимся в состоянии системного кризиса советским коммунизмом.

***

1975 г. – конец «славного тридцатилетия» и начало «сумерек XX века» оказался весьма символичным в «киношном плане». В тот год на экраны вышли два фильма: «Кто-то пролетел над гнездом кукушки» Милоша Формана по роману Кена Кизи и «Челюсти» Стивена Спилберга по роману Питера Бенчли. Первый фильм – на остросоциальную тему противостояния личности обществу, жестокому социальному контролю (аллегория – психбольница с «железной медсестрой» и суперсукой Рэдчед в качестве главной репрессивной силы) – отголосок утихшей социальной бури. Второй – развлекательная страшилка, главная задача которой заработать «бабки» (именно с «Челюстей» пошел термин «блок-бастер»).

В одном случае – кино с игрой актеров, в другом – не кино, а зрелище, шоу, в чем так преуспеет и на чем сделает себе имя Спилберг в последней четверти XX в. И хотя фильм Формана получил пять «Оскаров», а Спилберга – три, будущее, к сожалению, было за кино типа «Челюсти», и в этом смысле формановский фильм оказался «прощальным поклоном» киноэпохи, а спилберговский – буревестником посткино."


Originally posted by alex_rozoff at Через 44 года после фильма "Греческая смоковница " - Европа, которую пролюбили.