Куприн и Бунин в школьном курсе

Куст сирени» А. И. Куприна. Как ни странно, внешне «ничего такого». Сюжет новеллы прост: некий молодой офицер учится в академии генерального штаба, куда поступил только на третий год с большим трудом («Начать с того, что самое поступление в академию казалось сначала невозможным. Два года подряд Алмазов торжественно проваливался и только на третий упорным трудом одолел все препятствия. Не будь жены, он, может быть, не найдя в себе достаточно энергии, махнул бы на все рукою. Но Верочка не давала ему падать духом и постоянно поддерживала в нем бодрость.»), во время сдачи экзаменов провалил практическую работу – инструментальную съемку местности, то есть план : «Ты ведь знаешь, я вчера до трех часов не ложился, нужно было окончить. План прекрасно вычерчен и иллюминован. Это все говорят. Ну, засиделся я вчера, устал, руки начали дрожать — и посадил пятно... Да еще густое такое пятно... жирное. Стал подчищать и еще больше размазал. Думал я, думал, что теперь из него сделать, да и решил кучу деревьев на том месте изобразить... Очень удачно вышло, и разобрать нельзя, что пятно было.

Приношу нынче профессору. «Так, так, н-да. А откуда у вас здесь, поручик, кусты взялись?» Мне бы нужно было так и рассказать, как все было. Ну, может быть, засмеялся бы только... Впрочем, нет, не рассмеется, — аккуратный такой немец, педант. Я и говорю ему: «Здесь действительно кусты растут». А он говорит: «Нет, я эту местность знаю, как свои пять пальцев, и здесь кустов быть не может». Слово за слово, у нас с ним завязался крупный разговор. А тут еще много наших офицеров было. «Если вы так утверждаете, говорит, что на этой седловине есть кусты, то извольте завтра же ехать туда со мной верхом... Я вам докажу, что вы или небрежно работали, или счертили прямо с трехверстной карты...» «Гениальное решение» нашла, конечно же, Верочка: надо поехать туда этой ночью и посадить куст сирени. Сказано – сделано: нашли садовника, а за срочность и за неурочное время пришлось заплатить, у молодой семьи денег нет (все надежды на академию!) потому Верочка самоотверженно заложила даже свои украшения (читатели, видимо, должны здесь особенно умилиться), а деньги, как известно, творят чудеса.

Финал рассказа: Алмазов на следующий день возвращается счастливый, даже, говорит, неловко как-то: профессор работу зачёл и при всех извинился и сказал: как это я так ошибся, стар, видимо, стал. Счастливые поцелуи – и сирень: «Я хотела сказать, что сирень теперь будет навсегда моим любимым цветком...» Неужели нужно быть Иммануилом Кантом, чтобы увидеть мерзость этого произведения? Самое главное – это то, что здесь прославляется бессовестная изворотливость и даже какая-то не мужская, а, прошу прощения у женщин, бабья ложь, на которую идёт бесхребетный муж-подкаблучник! Твою мать, ты же офицер, как тебе не стыдно! Да наберись ты мужества да признайся старику, честному профессору: так, мол, и так, ошибся, соврал! Какое там мужество!? Какой там стыд! И ради чего он лжёт? Ради себя любимого, ради карьеры! Не стыдно и самому автору: он не понимает, как и его герои, что лгать, да ещё так бессовестно: когда честный человек извиняется перед тобою, лгуном, и руку жмёт — плохо!

Дело в том, что Куприн – сам мещанин до мозга костей, и воплощал в своих произведениях этот предательски мелкий мещанский менталитет, будучи апологетом беспринципности и приспособленчества: а что делать, ну, пришлось обмануть, это не мы такие, это жизнь такая! Куприн умиляется тому, что Верочка заложила свои украшения. А чему тут умиляться: баба ведь всё на карту поставила! Муж – тряпка, бездарь, два года проваливал экзамены, лгун и трус, ну и что с того, что потом такая мразь будет сидеть в генеральном штабе и солдатиков на смерть посылать, что из этого от мечтаний стать генеральшей отказываться, что ли? Ну уж нет, пусть лучше старый болван в дураках останется! Зато – семья! Все буржуи, воры, казнокрады, мошенники, великие или мелкие пакостники, жалкие карьеристы, лгуны, занимающие чужое место бездари и выскочки этим и оправдываются: я это всё делаю для семьи. Нет, друзья, это вы делаете не для семьи, а для самих себя: семья – это форма оправдания вашего эгоизма! Поэтому прав был Платон, который вообще был врагом семейного уклада. Не потому что он-де был гомосексуалист, а потому что был философ. А ребятам из церкви, защищающим и прославляющим «семейные ценности», я бы лучше напомнил слова Кое-кого о том, что, с нравственной точки зрения, «враги человеку – близкие его», как для Алмазова – его Верочка.

Продолжим о воспитательных функциях художественной литературы (а именно в этом заключается значение её изучения в школе). Однако, следует заметить, воспитательная функция литературы не исчерпывается этическим аспектом; подобную ошибку допустили представители церкви, видящие в акте художественного творчества только реализацию этических норм. Игнорирование эстетической природы литературных произведений чревато утратой целого пласта русской и зарубежной классики на том основании, что этические нормы в произведениях искусства, как правило, не выражены прямо, а даже наоборот, мастерство автора часто заключается в том, что этический аспект скрыт и выражается через эстетический: например, история безнравственного человека так здорово рассказана, что нравственный эффект достигается ещё лучше, чем в случае «лобового» чтения морали: «Преступление и наказание» - это, друзья, история именно безнравственного человека, убийцы двух женщин, да ещё и совершенно беззащитных: одной умственно отсталой, другой преклонного возраста – тем не менее реализующая высокий нравственный идеал.

Однако рассказ Куприна, который я посчитал самым отвратительным и вредным для школьников, не обладает никакими особыми стилистическими красотами, оправдывающими его содержание, каковое, с точки зрения этики, представляет собой вульгарную мещанскую программу беспринципной изворотливости и приспособленчества во имя такой же буржуазной системы ценностей, навязываемой социуму в виде прославления так называемых «семейных ценностей», против чего я категорически возражал: исповедывание принципа «семья превыше всего» – это замаскированная проповедь мещанского имморализма и эгоизма, оттого и глубоко аморальная: ни самому Куприну, ни тем составителям современной образовательной программы, которые включили этот рассказ в школьный курс литературы для обязательного изучения, не кажется подлая изворотливая ложь героев – не ради личного спасения, не ради великой цели, наконец, не ради помощи ближнему (как там у Горького старик в ночлежке лгал, просто чтобы людям легче было) нет, ради карьеры! – подлостью. Действительно, что тут такого, ну, обманули старого дурня-профессора, ну, жизнь такая, а жить всем надо и желательно хорошо, так чего тут страшного? А то, что потом дети спросят учителя: а как это вы, Иван Иванович, учите нас не обманывать, а в рассказе герои врут, и это хорошо, значит, если ради себя, то можно? – так вот это, видимо, составителям программы не приходило в голову.

У главного героя нет упорства: оно есть у жены, которая его ведёт. Как? Сплошные неудачи мужа (он просто лузер) она встречает с "ясным лицом". Она создаёт ему комфорт (всё только для тебя, учись, милый) - это при том, что он уже служит офицером, который по определению должен жить в дискомфорте как рыба в воде! И самое главное: список функций, выполняемых женой, показывает, что его труд на самом деле - это её труд. Вообще, он ведёт себя как ребёнок: пришёл на нервах, как школьник с "двойкой", истерит, мамочка его успокаивает, сопли вытирает: "Он передернул плечами и не отвечал. ...Алмазов быстро повернулся к жене и заговорил горячо и раздраженно, как обыкновенно говорят, высказывая долго сдержанную обиду.... Она села на ручку кресла и обвила рукой шею Алмазова. Он не сопротивлялся, но продолжал смотреть в угол с обиженным выражением. Во все время разговора он вытаскивал из стоявшей перед ним пепельницы горелые спички и ломал их на мелкие кусочки, а когда замолчал, то с озлоблением швырнул их на пол. Ребёнок, да ещё избалованный мамочкой. И врёт он так же легко, как ребёнок. И соврав и выкрутившись, в порыве чувств так же, как дети, хвалит ненавистного учителя, который ему больше не опасен. Тут как раз всё психологически достоверно. И этот человек рвётся к штабной карьере, командовать другими, вот что гадко!

Куприн так её описывает, словно любуется: "Два года подряд Алмазов торжественно проваливался и только на третий упорным трудом одолел все препятствия. Не будь жены, он, может быть, не найдя в себе достаточно энергии, махнул бы на все рукою. Но Верочка не давала ему падать духом и постоянно поддерживала в нем бодрость... Она приучилась встречать каждую неудачу с ясным, почти веселым лицом. Она отказывала себе во всем необходимом, чтобы создать для мужа хотя и дешевый, но все-таки необходимый для занятого головной работой человека комфорт. Она бывала, по мере необходимости, его переписчицей, чертежницей, чтицей, репетиторшей и памятной книжкой." Куприну импонирует её терпение и энергия, но он забывает, что терпение и энергию, которую она обращает на мужа, она таким же образом легко направит и против его врага: например, чтобы обмануть профессора, вставшего у мужа на пути к карьере. Как бы ни была внешне симпатична Верочка, цель её стараний всё равно выдаёт мелочность духовных запросов.

На своём месте - младшего офицерского состава - он имел шанс проявиться как человек, которого он будет лишён напрочь на чужом - наверху: ну, например, он мог стать эдаким служакой, пусть ограниченным, но честным капитаном Мироновым, который, (помните у Пушкина, в "Капитанской дочке" а?) ведь такой же подкаблучник, слабак, в гарнизоне всем командует жена, всю жизнь служил государыне и выслуживший только капитанский чин в Богом забытой крепости, где его и убили на старости лет, неумный, нищий, жалкий - но как он умер! Вот это и есть настоящий Человек! Пусть нет способностей, пусть нищ и гол, пусть слабохарактерный подкаблучник, но всё равно Человек! Потому как, вспоминал Александр Сергеевич в эпиграфе, "береги честь смолоду"!

Второй в нашем школьном списке (8 класс, напомню!) – это И.А. Бунин Рассказ «Кавказ» На порядок выше Куприна будет: во-первых, язык превосходный, сочный, старомодный стиль XIX века, яркие и эмоциональные описания, то есть эстетика на высоте; во-вторых, здесь уже присутствует понимание, в отличие от Куприна, что такое хорошо, что такое плохо. Однако эстетика стиля как раз для школьника, да ещё явно переходного возраста, – дело даже не десятое, а вообще сотое и потому остаётся за кадром, Бунина ради стиля могут читать эстетствующие же писатели, журналисты, студенты-филологи, но никак не массовый читатель, да ещё и подросткового возраста – да и то его в этом отношении просто переплюнул и съел другой эстет – Набоков. Драйва в рассказе никакого, интрига неважная, у Куприна и то сюжет лучше закручен (как-никак новелла), тут же на весь рассказ одно действие (которое только и интересно рядовому читателю) – и лишь в финальной сцене самоубийства эпизодического персонажа. А полезное с точки зрения этики знание маячит, увы, на заднем фоне сознания автора, полностью заслонённое эстетикой: типа так: конечно, я знаю, что так поступать плохо, это грех, но, посмотрите, как мне хорошо грешить («хорошо» – не то слово, кайфово!). И здесь, как ни странно, священник, потребовавший исключения этого произведения из школьного курса, опять-таки прав! Но не потому, что «Эти яркие художественные образы - это мина замедленного действия для наших детей» – а прямо наоборот: для детей эти образы вовсе не яркие, а непонятные, и желание читать, и так отбитое вездесущим, гм, Интернетом, никак не прибавят, а вот отвращение к литературе вообще увеличат. Посудите сами. В основе рассказа очень актуальная для школьников-подростков коллизия: герой, от лица которого автор ведёт повествование, встречается с замужней женщиной, которую от мужа увозит на курорт, где они вдвоём наслаждаются жизнью, тогда как почувствовавший неладное обманутый муж бросается вдогонку и, не найдя следов жены на подложных адресах, из ревности кончает собой. Очень даже возможно, что это автобиографический герой: Бунин, судя по всему, большой любитель женского пола да ещё в разных вариантах был, а в старости даже целый цикл препошлейших новелл «Тёмные аллеи» на тему «как хороши, как свежи были розы» накатал, куда и входит «Кавказ» – читать вообще-то неловко, хотя некоторым дамам-литературоведам кажется вообще шедевром – ну, как говорится, каждому своё).

Так вот я не понимаю, что своё могут увидеть в этой истории школьники? Чтобы хотя бы понять эту коллизию, не то чтобы уж проникнуться ею – просто понять, что здесь к чему, нужно быть взрослым человеком и иметь, хотя бы воображаемый, опыт супружеской измены или связи с находящимся в браке человеком. Зачем вообще этот рассказ детям?! Если опять дело в «любви», то, во-первых, любви тут никакой, по выражению моего покойного деда, прошу прощения, «одно блядство»; во-вторых, существует просто огромный пласт и русской, и зарубежной, и даже советской литературы, подходящей именно для подростка, где любовь представлена в благородно-платоническом, рыцарски-возвышенном или просто вызывающем эмоциональный отклик образе, и самое главное, подаётся не как самоцель, а в соединении с другими темами: например, патриотизма, служения идеалам добра или борьбы со злом и т.д – оттеняя их, делая их объёмными, выпуклыми и становясь тем самым сильнейшим средством воспитания человека. Например, я помню из детства, что любовная линия в «Как закалялась сталь» делала более эмоционально зримой революционную тему, а в «Повести о настоящем человеке» – становилась одним из аспектов личного героизма. Таким героям хотелось подражать, и такой любовью хотелось любить!

А в чём можно подражать герою «Кавказа»? Чему у него можно поучиться? Школьнику! Как с любовницами от мужей по курортам прятаться? К тому же герой – жалкий трус, и трусит он потому, что понимает, как нехорошо поступает: «Мы условились, что я приеду на вокзал как можно раньше, а она как можно позже, чтобы мне как-нибудь не столкнуться с ней и с ним на платформе. Теперь им уже пора было быть. Я смотрел все напряженнее — их все не было. Ударил второй звонок — я похолодел от страха: опоздала или он в последнюю минуту вдруг не пустил ее! Но тотчас вслед за тем был поражен его высокой фигурой, офицерским картузом, узкой шинелью и рукой в замшевой перчатке, которой он, широко шагая, держал ее под руку. Я отшатнулся от окна, упал в угол дивана» Всё описание пропитано его страхом, и муж потому видится из окна поезда таким огромным и страшным, и забивается горе-любовник в угол подальше от окна, чтобы муж его не заметил. Меня лично передёргивает от омерзения! Тоже мне Дон Жуан нашёлся! Вот это понимание: что «так вообще-то нельзя», которое и есть источник страха героя, – единственный плюс рассказа. Но самое главное, оно так и не становится его знанием, потому что герой так ничего и не сознаёт, вместо того, чтобы хлопнуть себя по лбу: да что это я! Ведь стыдно трястись, воровато хорониться, прятаться за шторкой, так же, как стыдно спать с чужой женой – он просто продолжает чувствовать и наслаждаться чувствами, превращая в общем-то стыдный для мужчины страх в ещё одно переживание в палитре остальных переживаний, среди которых пережитое становится пикантной добавкой, лишь усиливающей последующие удовольствия. Далее весь рассказ – это одно описание удовольствий и переживаний автора: «Я просыпался рано и, пока она спала, до чая, который мы пили часов в семь, шел по холмам в лесные чащи. Горячее солнце было уже сильно, чисто и радостно.(…) После завтрака — все жаренная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты — в знойном сумраке нашей хижины под черепичной крышей тянулись через сквозные ставни горячие, веселые полосы света.(…) Когда жар спадал и мы открывали окно, часть моря, видная из него между кипарисов, стоявших на скате под нами, имела цвет фиалки и лежала так ровно, мирно, что, казалось, никогда не будет конца этому покою, этой красоте.

На закате часто громоздились за морем удивительные облака; они пылали так великолепно, что она порой ложилась на тахту, закрывала лицо газовым шарфом и плакала: еще две, три недели — и опять Москва!

Ночи были теплы и непроглядны, в черной тьме плыли, мерцали, светили топазовым светом огненные мухи, стеклянными колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаз привыкал к темноте, выступали вверху звезды и гребни гор, над деревней вырисовывались деревья, которых мы не замечали днем.»

Для автора-героя как будто ничего более ценного, чем эти самые разнообразные переживания и впечатления, в жизни нет, и жизнь его состоит в погоне за ними, и поэтому он не погнушается и страхом ради пикантности, и экспериментами со случайными связями, о чём в других рассказах бесстыдно пишет, и много чем иным – главное, чтоб поострее было! Ценность же свою он видит в способности к этим самым переживаниям: посмотрите, мол, как я тонко чувствую, какая я художественная натура… Трус, блудодей, самодовольный эгоист, который, когда в 17 году всё рухнуло, в печати обвинял всех, только не себя и не таких, как он, «свободных художников». Помнится, один из наших друзей писал как-то, что сущность человека заключается в гедонизме. Так вот вам образчик такого гедониста. Смотрите, любуйтесь! А мне, например, противно так и подумать.


Владислав Шурыгин о фильме "Солнечный удар"

"…Прямо скажу, на премьеру новой картины Никиты Михалкова "Солнечный удар" я отправился в сильном волнении и душевной робости. Предыдущая картина Никиты Сергеевича "Цитадель" меня оставила в самом удручающем состоянии духа. Казалось, что от Михалкова "Урги" и первых "Утомлённых солнцем" не осталось ничего, и надеяться уже не на что.

Что вам сказать?

На фильм стоит сходить! И, поверьте, время не будет потерянным.

Попробую рассказать о фильме, не пересказывая сюжет.

У Ивана Бунина рассказ "Солнечный удар" это короткое эссе — всего четырнадцать тысяч знаков. И, прочитав, буквально проглотив его, совершенно не понимаешь, как можно снять по нему трёхчасовой фильм. Но Михалков смог найти холст, на котором скупые краски короткой любовной истории вдруг засветились каким-то неземным огнём. Холстом этим стали "Окаянные дни" Ивана Бунина, на "грунт" которого и легли краски "Солнечного удара". На экране в один узор сплелись два мира — звенящий, напоенный безумием юности, напряжением страсти, бесконечностью только-только начинающейся жизни мир молодого поручика, который путешествует куда-то по июльской Волге и мрачный, безысходный, обречённый мир Крыма после ухода из него армии Врангеля. Крыма, замершего в предчувствии "красного террора" неистовой Землячки и мадьяра Бела Куна.

Две истории, а точнее одна история — судьба одного русского офицера. Одного из десятков тысяч, оставшихся в Крыму после бегства врангелевцев. И, казалось бы, банальная, но полыхнувшая, вдруг, почти библейским пророчеством, истина о том, что со смертью человека умирает целая вселенная…

Весь фильм — это всего четыре дня жизни главного героя.

Через весь фильм рефреном идёт один вопрос: "Как всё это началось?" И поначалу он кажется чужеродным, лишним: "Что началось?" Герой на экране мучается страстью, гоняется за газовым платком, попадает в нелепые ситуации…

И только в самом конце фильма получаешь ответ на этот вопрос. Совершенно не значащие детали неожиданно встают на своё место, и пасьянс вдруг складывается. И оказывается, что драма Гражданской войны своими конями уходит в казавшиеся такими благополучными и спокойными годы перед Первой мировой.

Почему?

Потому, что из такого далёкого, сытого, ленивого, солнечного 1907 года совершенно не виделся кровавый, и страшный 1920. И вопрос наивного волжского мальчишки о том, правда ли, что все люди произошли от обезьян, у, мучающегося любовной тоской молоденького поручика, не вызывает ничего кроме рассеянного: "Не хотелось бы…" И поручик уже не слышит за спиной: "…Так и царь, что, тоже от обезьяны?.. И Бог тогда не нужен…"

Бог не нужен! И можно лгать, можно "немножечко" украсть, взять тройную цену и обмануть…

…В "Солнечном ударе" Михалков вернулся к самому себе — тому реалисту, который снимал "Неоконченную пьесу для механического пианино", "Ургу", и первых "Утомлённых солнцем". Реализм в суперкачестве. Реализм, от которого в осеннем прохладном зале "Сава-центра", казалось, что вот-вот намокнет потом рубашка от июльского жара, низвергающегося с экрана на зрителей.

Но очевидно, что Михалков в "Солнечном ударе" хотел не просто блеснуть мастерством и разыграть костюмированный бал талантливых актёров. Нет. Фильм — это предупреждение. Это непрерывный диалог со зрителем. И, в какой-то момент, наверное, у каждого, сидящего в зале, возникло желание заглянуть в своё будущее, за те самые двенадцать лет жизни главного героя, в которые у него уложились и мировая война, и революция, и гражданская война, и осенний Крым двадцатого года. А что ждёт нас? И не будем ли мы так же, как герои "Солнечного удара", стоя на пороге вечности, говорить себе: "Мы сами! Вот этими руками… Какую страну загубили!.."

И эта "оторопь" посреди сеанса, наверное, и была одной из главных целей Михалкова. Слишком уж похожи между собой в России начало двадцатого века и начало двадцать первого…"