Кризис нашего мира (swamp_lynx) wrote,
Кризис нашего мира
swamp_lynx

Category:

Эдуард Лимонов "Словарь Санатория"

"Словарь, нами употребляемый, — это мы, терминология общества — само общество. Космополитическим средством выражения современного мира, как уже было сказано, все настойчивее становятся цифры — латынь современности. В символы же нашей эпохи следовало бы избрать проценты. Существующая, общая для всего созвездия Санаториев социальная терминология является одновременно и философской системой мышления о человеке и его функции на земле (согласно ей, Человек — производящее предметы животное. Машина), и системой функционирования Санаториев."

megapolis-i-nevroz

"Термины: education — formation — employment — work force-social security — vacations — leisure time — family allowances — retirement — insurance policy — retirement — death… —самым непреклонным образом составляют цепь предсказуемой жизни. Как безжалостный конвейер, первыми зацепляют маленького Шарло зубья школы и передвигают на операцию formation, чтобы уже не отпустить никогда. Не давая Шарло опомниться, конвейер движет его от операции к операции — к смерти. Загипнотизированный определенностью социальной терминологии, ее обязательностью, массовый человек не имеет сил вырваться из зубьев социального конвейера. (Интересно, что даже привычный термин "свободные профессии" спокойно подразумевает, что все другие профессии несвободны.)

Разумеется, центральным термином в обществе, порабощенном трудом, измеряющем себя количеством труда, является ТРУДОЗАНЯТОСТЬ — EMPLOYMENT, оно же boulot, французского народного арго, оно же прославленное американское job. Это, без сомнения, самое употребляемое слово нашей цивилизации после «мама» и "папа".

Противоположность лучезарного солнца employment есть трагическое, страшное и грустное слово unemployment/chomage. Бюро unemployment — места скорби и тоски, подобные кладбищам, во всяком случае, такими они видятся обществу.

Абориген из песков Австралии не поймет ни счастливой лучезарности employment, ни трагичности unemployment, но в контексте санаторного общества эти термины также определенны и противоположны, как счастье и несчастье. Потерявший работу передвигается из респектабельной категории примерных тружеников-"больных" в категорию жертв. Не только абориген из песков Австралии, но и европеец эпохи Французской революции не понял бы причины самоубийства современного безработного.

В разделе жизни на куски (так вульгарно разделена на карте-схеме на стене туша коровы) — предсказуемые периоды, в статистике ее (среднестатистический «больной» уделяет столько-то минут в день такому-то занятию: кушает, какает, писает, смотрит телевизор…) содержится унизительная, безжалостная и непристойная бесцеремонность. Жизнь личности низводится обществом до нескольких программированных процессов. Администрация современного Санатория говорит о своем населении с циничностью практичного владельца фермы животных, рассуждающего о новом способе их содержания. И этой же фермерской терминологией пользуется само население, принимая реальность человеко-фермы. (С единственным отличием, что Санаторий употребляет не мясо и молоко животных, но их труд.) И дело не только в обидности терминологии, но в том, что вся мистическая сложность человеческого существа бесцеремонно сведена к механическим категориям. Терминология, заимствованная из сельского хозяйства, является популярной, единственно распространенной философской концепцией человека, хотим мы этого или нет, утверждаемой всякий раз, когда употребляются ее термины. Запугав человека страданиями, войной, голодом, безработицей, то есть свободой, заключив его в Санаторий, цивилизация превратила его в одомашненное животное, подчиненное механической дисциплине, в полу-человека, в под-человека.

Не стесняясь готовить молодых людей к концу жизни, предлагая (вот пример настоящего obscenity, в отличие от порнографии) начать строить свою старость с двадцати лет, выплачивая retirement insurance, общество ограничивает предел жизни, подчеркивает ее конечность и, по сути дела, декларирует неважность жизни, несущественность. Человек неважен, он умирает, a work force остается. Рабочая сила — вечная категория.

Цветущим (и наиболее фаворизированным) считается в Санатории возраст наибольшей трудоспособности. Пик трудоспособности обыкновенно помещают в пределах 30–40 лет. После возраста сорока пяти лет человеческому существу трудно удержать и еще труднее найти работу… Страшен последний этап жизни санаторного человека-животного — старость. В "senior citizens home" помещены отработанные отходы — конечный продукт: те, кто выброшен безжалостным конвейером, отпущен наконец восвояси. Перемазанные кашей ли, дерьмом ли, играющие в карты или сгрудившиеся у телевизора, бывшие work force страшны. Не старостью, которая сожалительна, но есть феномен нормальный, но жестоким бессмыслием существования. Зачем они были? В разные эпохи своей истории отвечавшее на вопрос по-разному человечество, возвеличивавшее то солдата, то христианина, на сей раз ответило на вопрос самым недостойным образом. Они были, чтобы послужить work force на человеко-ферме. Их индивидуальные для себя активности обыкновенно сводятся к двум: «насыщение» и «секс»… К старости удовольствие «секса» заменяется удовольствием сна и испражнения. Отходы общества в старческих домах есть (перестав быть producing machines) — shiting-machines (от shit — дерьмо).

Отделение возрастных слоев друг от друга в Санатории соответствует разделению животных на возрастные группы в передовом фермерском хозяйстве. Если бы христианство было живой силой, ему следовало бы восстать против антихристианской концепции человека-животного-производящей машины, объявить войну санаторному обществу, уйти в катакомбы. Но едва дышащая после двух тысячелетий активности церковь довольна маленьким теплым углом, оставленным ей в санаторном мире. Церковь уступила мир силам прямо враждебным учению Христа.

Санаторный моральный код не причисляет старческие дома (senior citizens homes/foyers de vieillards) к стыдным или негативным терминам. Они занимают вполне достойное место в санаторном словаре, обозначая места коллективного обитания стариков.

Негативные термины словаря, естественно, служат для характеристики жизнедеятельности тех, кого наш Санаторий (чаще всего наш Блок Санаториев) избрал во враги, являются атрибутами их социальной действительности или существовали некогда в презираемом нами, нашем неразвитом прошлом — в истории. Если «безработные» или "новые бедные" есть элементы санаторной реальности, то их негативность смягчается постоянной дискуссией по поводу способов устранения этих явлений. К тому же unemployment не абсолютно негативен — он дисциплинирует work force.

Распространен метод изъятия из словаря дискредитированного слова и замена его недискредитированными (лучше несколькими). В аппарате Администрации действительно нет службы под названием «Цензура», но есть службы наблюдающие, руководящие, координирующие (мягкое насилие любит расплывчатые синонимы). Деятельность, например, медии в Соединенных Штатах «координирует» федеральная комиссия коммуникаций (FCC), — пять ее членов назначаются Президентом. Во Франции телевидение координирует аналогичная комиссия (SNCL), — члены ее назначены Президентом и Премьер-министром. За публичной моралью наблюдает министерство внутренних дел. Существуют (всегда) запрещенные книги и фильмы. Например, в Санатории Франции в 1987 г. были сожжены (!) 17 000 экземпляров книги Лоран Галли "L'agent noir" (издательство Робэр Лаффон). Книга Кристиан Лаборд "L'Os de Dionysos" запрещена и арестована. Ведущий телепрограммы «Resistance», осмелившийся объявить высылку сотни малийцев из Франции противозаконной, противоречащей правам человека операцией, исчез с телеэкранов.

Слово «террорист» — самое черное в санаторном словаре — практически антитеза белоснежного Идеального Больного. Террористы — фигуры со статью антихристов. Часть их является в Европу с Ближнего Востока, из несанаторного мира, и мстят невинным населениям западных Санаториев (с риском для собственных жизней) за продажу Администрациями сверхсовременных оружий массового уничтожения их (террористов) врагам. До того как три сотни невинных американских «марине» были взорваны камикадзе — шофером — террористом в Ливане, невинный крейсер «Нью-Джерси» регулярно расстреливал из могучих орудий (с безопасного расстояния) невинными тысячами тонн снарядов ливанские деревни. Не подвергая сомнению действия родного Санатория, всегда принимая за аксиому его «хорошесть», санаторный «больной» не способен понять мотивировок действий "ближневосточных террористов". Между тем понять террористов легко, представив себе реакцию населения Бретани или Нормандии, если бы крейсер «Нью-Джерси» забрасывал бы своими невинными снарядами бретонские или нормандские деревни.

Встречаются еще в Санаториях и местные террористы. Германские, французские, итальянские… В 70-х годах их было много больше. Наши террористы обыкновенно хорошо образованы. Ганс Баадэр, до того как сделаться главарем "банды Баадэра", был многие годы главным редактором интеллектуального журнала «Конкрет», а Ульрика Майнхофф — талантливой журналисткой. Обыкновенно не принадлежа к People по рождению, наши террористы (как и подобает возбуждающимся) писали и пишут на своем знамени имя PEOPLE, конкурируя таким образом с администрацией за право представительства и защиты интересов People. У самих People нет ни способностей, ни возможностей разобраться, может быть, какие-нибудь террористы, став Администрацией, защищали бы их интересы лучше? Не терпящая конкуренции Администрация подавляет террористов старыми методами насилия. В 1988 г. на территории Гибралтара special forces ее маджести королевы застрелили троих ирландских террористов самым диким и трусливым образом, с расстояния менее метра, безоружных. Один из террористов был пробит шестнадцатью пулями! (Интересно выглядит в свете этого события возложение мадам Тэтчер венка на могилу отца Попелюшко — жертвы польских special forces.)

И террористы и Администрация апеллируют к тому же ЧУДИЩУ, к People, по причине того, что рынок идолов небогат. Бог покинул человека, кажется, навсегда или сделался безразличен к его судьбе, монархизм вдохновляет немногих, а популярность People у них самих, очевидно, никогда не иссякнет. Если предложить санаторному словарю нижеследующее определение термина «террорист», то, разумеется, в санаторном обществе с ним никто не согласится. Между тем оно вполне сбалансированное и отличается бесстрастностью. "Террорист, террористы — индивидуум или группа лиц, исповедующих радикальные социальные идеи, каковые общество не умеет или не желает абсорбировать (предложить публичную трибуну для их обсуждения). Лишенные легального участия в борьбе идей, они вынуждены с оружием в руках (путем террористических актов) попытаться достичь оглашения и (как они надеются) последующей победы своих идей".

Популярные фильмы обыкновенно изображают «террористов» злобными молодыми людьми с неуравновешенной психикой. Предводительствует бандой психопатов, как правило, человеконенавистник средних лет (бритоголовый садист или — вариант — садистка-лесбиянка). Сравнив кинематографический имидж террористов с кинематографическими стереотипами «фашистов-нацистов», заметим общность. Очевидно, ни в каком кодексе не сформулированное могущественное ТАБУ наложено на реалистическое изображение враждебных санаторной цивилизации групп как прошлого, так и настоящего. (Множество ТАБУ вдруг обнаруживается в практике якобы все разрешающего общества, если присмотреться.) Нацисты в фильмах обыкновенно или карикатурно глупы (в знаменитой серии MASH, в фильмах о французском Резистанс), или карикатурно жестоки. Трудно себе представить, как такие клоуны могли захватить всю Европу. В виде редчайшего исключения (как в фильме по роману Фредерик Фажарди "La theorie du 1 %", где юный немецкий солдат растерзан толпой французских крестьян) возможно увидеть немецкого солдата не клоуном и не садистом, но жертвой. Настоящего реабилитирования «фашистов-наци» никогда не произойдет, так как у населения Санаториев может возникнуть множество вопросов по поводу современности.

Моральное осуждение врага, окарикатуривание его — есть месть и одновременно вуду-церемония (изгнания памяти о прошлых унижениях, которым он подверг предсанаторную Европу, о том, что не «мы» победили Гиганта). Употребляемые по адресу врагов (прошлых и нынешних) и несанаторных обществ негативные фетишистские термины: тоталитаризм, нацизм, Гулаг (советский, камбоджийский, эфиопский…), сталинизм, диктатура (чилийской хунты, Стреснера, Ярузельс-кого до 1989 г…) есть охранительные ТАБУ, призванные блокировать мышление «больного». Они запрещают мысль, пресекают все попытки понимания, заменяя сложнейшие и всякий раз различные явления действительности упрощенным имиджем — символом. Гулаг и тоталитаризм звучат сегодня с той же силой, как некогда АД и ГЕЕННА Огненная или Вечное Проклятие. (Редко кто оспаривает в санаторной цивилизации упрощенные символические имиджи. Однако прочтя случайно книгу Грэхэма Грина "Getting to know the General", вдруг обнаруживаешь на месте (покойного) "диктатора Панамы" сложного и симпатичного человека Омара Торрихоса, на месте «диктатуры» — сложнейшую ситуацию маленькой страны, живущей, да, под диктатурой, но Панамского канала и Соединенных Штатов.

Употребительны в Санаториях имена четырех всадников Апокалипсиса: Souffrance, Douleur, Misere, Pauvrete. Этих предлагается избегать всеми силами, вплоть до самоубийства. Страшные всадники подстерегают отбившегося от стада, потерявшего работу несчастливца. "Если ты будешь плохо учиться, Джон (Жак), — говорят мамы Санатория подросткам, — то твоя жизнь пройдет в компании Souf-france/Douleur/Misere/Pauvrete. Между тем четыре всадника, которых страшится санаторный мир, есть всего лишь расплывчатые характеристики жизни. Даже в различные десятилетия XX века у различных Санаториев были свои представления о расшифровке символов всадников. (В романах XIX века возможно прочесть строки: "Он был так беден, что в комнате на полу не было ковра".) В 80-е годы в санаторной Европе Misere/Pauvrete расшифровываются как отсутствие общепринятого комфорта. Для многих «больных» Санатория необходимость ежедневно готовить пищу дома и невозможность посетить ресторан хотя бы раз в неделю есть Misere/Pauvrete. Пройдя тотчас после закрытия магазинов по торговым улицам городов Западного Блока, можно обнаружить в ящиках вдоль тротуаров овощи, фрукты, подсохший, но отличный хлеб, обрезки мяса и рыбы в таком количестве, что становится ясно, почему «голод» не добавлен пятым всадником к четверке. (Выходец из Восточного Блока — автор этих строк не раз обращался к услугам ящиков на рю Рамбуто и Бретань, успешно супплементируя свою диету. Уже будучи писателем. Эмигрантам из Азии и Африки европейцы смотрятся пресыщенными и неразумно придирчивыми гурманами.)

Что касается Souffrance/Douleur, они вовсе не означают в санаторном обществе пытки каленым железом или колесование, как в средневековом. Разумеется, побитый хулиганами гражданин испытывает реальные физические страдания и боль, но в таком случайном качестве они нисколько не пугают санаторных больных. И граждане не боятся ежедневно садиться в миллионы автомобилей, несмотря на много тысяч смертей в год и еще большее количество увечий. Механическое выборочное насилие автострад никого не пугает.

Те же Страдания-Боль употребляются в Санатории для обозначения моральных терзаний, отрицательных психологических эмоций. Скажем, souffrance от зависти к материальному уровню жизни соседа, получившего наследство, douleur подростка от невозможности приобрести мощный мотоцикл. (Мы оставим Страдания-Боль в области личных отношений: по поводу потери любимого человека (измены, смерти) без комментариев, так как нас интересует "человек социальный".)

В своем основном генеральном смысле Souffrance-Douleur санаторного общества символизируют иррациональный страх этого общества перед несанаторной «натуральной» действительностью. Страх обитателей теплой искусственной камеры-пузыря перед вольным миром вне его. Страдания и Боль в этом контексте есть процессы, свойственные активной, «свободной», не защищенной, но и не скованной санаторным режимом жизни. Могучим кодексом Санатория Страдания и Боль признаны безусловно отрицательными. Согласно этому кодексу, эмоции «больных» должны быть положительными, а существование должно быть pleasant. Приносить pleasure.

Но существует и иная, подавленная в санаторном обществе точка зрения на Souffrance — Douleur. ОНИ АБСОЛЮТНО НЕОБХОДИМЫ для поддержания человеческого существа в здоровом равновесии. Удаление их из жизни (так же как и удаление возможности экзерсирования разумной дозы личной агрессивности) привело к коррупции концепции человека, к превращению его в домашнее животное. Пусть и способное размышлять. Человек должен встречать препятствия в своей жизненной активности и преодолевать их. Быть «больным» Санатория противоестественно для его биологического вида. Да, человек всегда стремился устроить условия своей жизни, но одновременно он есть охотящееся животное и мыслящее существо: поместить его в мирные загоны Санатория в такой же степени аморально, как и поместить все человечество в оруэлловскую Океанию — тюрьму строгого режима.

Счастье в санаторном словаре отождествляется чаще всего с покоем, сытостью и материальным благополучием. Однако современные оракулы, ни SOFRES, ни Gallup Poll, никогда не попытались измерить и сравнить количество счастья в санаторных и несанаторных странах. Где, интересно, количество счастливых людей среди населения выше, в Париже или Бейруте? Несмотря на кажущуюся абсурдность вопроса, возможен сюрприз. Очень часто кинохроника демонстрирует нам руины Бейрута с перебегающими по ним молодыми людьми с автоматами. И лица этих молодых людей, как ни странно, вовсе не несчастны, но горделивы, независимы и часто украшены улыбками, несмотря на то, что нам много раз удавалось увидеть, как один из молодых людей падает вдруг, сраженный пулей. (Кинооператор похрабрее одаривает порой зрителя крупным планом развороченного осколками живота: в пурпурной массе детали мало различимы, и рана в живот впечатляет меньше, чем оторванные гранатой члены.) Напрашивается вопрос: почему все эти радостные молодые люди не покинут город, не сбегут от войны? А что, если молодые люди в Бейруте счастливы?

Их об этом не спрашивают. Обыкновенно медия интервьюирует почти исключительно жертв войны — детей, женщин, торговцев. Даже свой солдат не в почете в Санатории, тем более трудно ожидать от Администрации и People, чтобы они понимали чужих солдат и их удовольствия. Ассоциирование нас (себя) с жертвами, детьми и инвалидами не случайно, ведь обитатели Санатория именно инвалиды, их содержат как хронических больных, они неполноценны на всю жизнь, ибо добровольно отказались от некоторых функций человека. Они ведь даже не тюремные заключенные — те мечтают о свободе. Но БОЛЬНЫЕ.

После Democracy, Freedom — Liberty — наиболее употребимое слово-фетиш Западного Блока Санаториев. Он всегда восхвалял в качестве преимуществ своего Блока различные liberties. Вне сомнения, множество свобод возможны в Западном Блоке (и все большее количество свобод возможно в спешно ревизионирующемся Восточном). Свободы достигнуты, а общество, вопреки свободам, — дисциплинарное, основанное на ограничениях и запретах, и все большее количество полиции необходимо для поддержания существования демократии. Противоречие объясняется, если вспомнить о происхождении свобод, о том, что все свободы, осуществленные в санаторном обществе, есть свободы старые, сформулированные (в лучшем случае) в 18 веке, а то и ранее — еще при абсолютизме. Общество успело стать буржуазным, индустриальная революция изменила его в постиндустриальное, две мировые войны и PAIX ATOMIQUE сделали его санаторным, а свободы у граждан все те же, и отряд их не пополнился. Если Уголовный кодекс — свод действий, запрещенных гражданину, пухл, как Библия двух заветов, то Декларация Прав Человека и список свобод гражданина умещаются на считанных страницах. Если уголовные кодексы санаторных обществ обросли уже в санаторное время поправками, во много раз превышающими тексты самих законов, тексты свобод остались такими же тощими. К старым свободам, как и к старым законам Уголовного кодекса, нужны добавления и поправки по меньшей мере. К тому же образовались целые новые области жизни общества, в сфере которых свобода гражданина никак не гарантирована.

Почему так случилось? Дело в том, что целое столетие политическая борьба внутри европейской цивилизации в основном сосредоточивалась за или против радикального переустройства общества (во всяком случае, коммунизм и нацизм претендовали на радикальность). Путем революции или после победы на демократических выборах. Будущее представлялось или в контексте тяжелых «новых» идеологий (теологии), или в виде стабильного вечного капитализма. Опровергнуть или доказать детали марксистской казуистики казалось обоим лагерям куда более важной задачей, нежели формулировка новых законов, регулирующих жизнь существующего общества: новых обязанностей и свобод.

Результат единоборства европейской цивилизации с ее радикальными ересями оказался неожиданным. Нацизм побежден, а советский социализм и капитализм, изменившись под воздействием борьбы, преобразовались в два блока-близнеца, образовали "новый порядок", застывший под ледяным дыханием PAIX ATOMIQUE. Замороженный вместе со свободами, принадлежащими прошлому, еще прединдустриальному обществу.

Да. Да. Да. Старые свободы осуществлены в санаторных обществах Запада. И еще раз да. Но старые свободы потеряли смысл.

В Санаториях существует безусловная свобода печати. Получить разрешение на публикацию газеты или журнала нетрудно. (Практически это лишь регистрация.) Троцкистская Socialist Workers Party (SWP) в Соединенных Штатах публикует газету и журнал и, таким образом, пользуется freedom of press. Однако существующие лишь на членские взносы партии (малочисленной) издания SWP печатаются ограниченными тиражами 1000 и 1500 экземпляров. Распространяются они по подписке или продаются самими членами партии на улицах. Распространительная сеть недоступна этим изданиям, поскольку распространение стоит дорого и система private distributors позволяет последним выбирать издания, какие они желают распространять. В Санатории Соединенные Штаты Америки пресса — могучий хор, свобода печати существует, однако сказать, что в Соединенных Штатах существует равная свободная циркуляция всех социально-политических идей, невозможно. Взятая в качестве примера SWP не имеет практически никакого влияния на умы населения. Прославленный социальный консерватизм подавляющего большинства населения Соединенных Штатов объясняется во многом и тем, что консервативные газеты — колоссы, естественным образом финансируемые богатыми, задавливают своей массой журналы и журнальчики, выражающие иные социальные мнения и идеи. Лишь мысля в деревянно-формальных категориях, можно утверждать, что в Соединенных Штатах существует Liberty of press. Если свобода печати не подкреплена свободой равного финансирования и равных возможностей распространения, то она остается мертвой свободой.

Пример, приведенный выше, годен и для Санаториев Европы. Повсюду в санаторных обществах старые (наследственные) партии имеют все преимущества (Лидер Фронт Насьональ Ле Пэн абсолютно прав, говоря о диктатуре четырех партий во Франции): любое новое политическое движение (и движение мысли) попадает в заколдованный круг старых свобод, каковые в современных условиях не есть свободы, но ограничители свобод. Чтобы стать массовым, каждое движение должно обладать средствами агитации и пропаганды. Но овладеть массовыми средствами агитации и пропаганды оно может, лишь получив финансовую базу, а получить финансовую базу оно может, лишь став массовым.

Равномерный доступ различных политико-социальных идей к гражданину должен быть урегулирован и зафиксирован новой свободой: свободой равной циркуляции идей в обществе. Избегая ловушек старых свобод, она должна иметь в основе своей строгий принцип: идеи, поддерживаемые администрацией и финансово привилегированными группами населения, не должны иметь преимущественного доступа к населению.

Упрек в отсутствии "демократических свобод" есть обычный упрек Западных Санаториев несанаторному миру и важный компонент нарциссизма Западного Блока. (При этом всегда бывает забыта возможность других общественных традиций.)

Однако сравним свободы печати, скажем, в СССР в догорбачевскую эпоху и во Франции. Не возможность доступа рукописи к типографскому прессу (в этой области Франция выигрывает легко и без проблем), а эффективность циркуляции рукописей Самиздата в СССР с эффективностью циркуляции книг, опубликованных во Франции. Самые знаменитые самиздатские рукописи эры Брежнева — романы Солженицына и воспоминания Марченко — распространялись в СССР в десятках тысяч машинописных и копировальных экземпляров и были широко известны по меньшей мере многочисленной советской интеллигенции от Москвы до Новосибирска. Социальное эссе, книга, поддержанная медией (и всеми видами паблисити), будет продана во Франции средним тиражом 20 тысяч экземпляров. (Книга никому не известного автора — в лучшем случае 2 тысячи экземпляров.) Результаты реальной эффективности, как видим, сходны. Следовательно, роль типографского пресса не является незаменимой, типографский пресс возможно обойти. Смысл свободы печати в эру ксерокс-машин иной, нежели в 19 веке. Куда большее значение, чем доступ к типографскому прессу, приобрели сегодня средства распространения, продажи книг (и, естественно, идей вместе с книгами. Ибо вопреки предсказаниям Маклюэна книга осталась самым эффективным способом передачи мысли и результатов мышления).

Доступ читателя к книге усложнился. Подобно тому как с целью обесценить английскую валюту в последнюю войну германцы изготовляли и засылали в Великобританию тоннами фальшивые фунты стерлингов, так сегодня миллионы тонн фальшивых книг циркулируют в книжных магазинах Санаториев. Из 30 424 названий, выпущенных в 1986 г. французской книжной промышленностью, что же стоит купить и прочесть читателю? (Для сравнения: в 1960 г. было выпущено 11 200 названий.) Дабы помочь публике отличить фальшивые книги от нефальшивых, вместе с литературой росла и оформилась институция профессиональных литературных критиков. Институция эта всегда была далека от совершенства, а в санаторном мире критики не легче читателей могут разобраться в океане изданий. Роль верховного литературного арбитра, как бы полиции, играют сегодня несколько литературных телепрограмм. Телевидение (увы) является (как и во многих других областях) законодателем литературных мод, самовольно и единолично создает произвольную литературную иерархию и (как следствие этого) экзерсирует бесцеремонное насилие, вторгаясь и нарушая свободную циркуляцию идей и конкуренцию талантов. То, что подавляющее большинство литературной продукции не несет и никогда не несло важных идей, сути дела не меняет. Представим себе 19 век лишь без нескольких основных книг: без "Происхождения видов" Дарвина, «Капитала» Маркса. Представим себе, что этим книгам пришлось бы пробиваться к читателю в море из 30 424 названий и через литературные телепрограммы? Хватило бы у телеарбитров смелости пригласить никому не известного волосатого профессора, перебивающегося написанием статей для скучных экономических ревю? (О его существовании наверняка не знали вовсе члены тогдашней Французской академии.) Марксу и Дарвину очень повезло, что в их веке не было могущественных телепрограмм, направляющих массовые вкусы. Вопреки здравому смыслу, в припадках нарциссизма жители Западных Санаториев восторгаются "свободой печати" и отсутствием «цензуры» в Санатории. Но цензура, запрет книг и публикаций есть средства из арсенала старого hard-насилия а'ля Оруэлл и даже дооруэллского насилия. Антитезами старого hard-насилия и служили старые свободы. И только в той системе они имели смысл. Санаторный режим soft-насилия требует новых антитез — новых свобод.

Свобода слова в супергосударствах ничего не значит без свободы быть услышанным. Франция или Соединенные Штаты не каменные Афины, где можно было попросить слова, приподнявшись со скамьи в амфитеатре, собравшем всех или почти всех граждан города. Свобода слова, не подкрепленная свободой печати (внутри ее — свободами равного финансирования и распространения, как уже было сказано), не подкрепленная свободами радиослова и телеслова, есть мертвая формула. Возможность же выразить свой гнев по поводу устройства санаторного общества в кругу приятелей в кафе своего картье называть свободой стыдно.

Современному жителю Санатория все менее понятно, какой смысл заключался некогда в свободе собраний и манифестаций. А ведь они были во времена неодомашненного человека очень опасными свободами. Всякое большое собрание-манифестация кончалось в те времена прямой физической акцией толпы против существующего общественного порядка — бунтом. Но санаторная цивилизация прекрасно управляется со своими собраниями. Силы охраны порядка вооружены эффективными средствами контроля толпы, сами одомашненные граждане дисциплинированны, потому им позволяют собраться в организованную толпу и пройти под двойным контролем полиции и service d'ordre по улицам. (Нет оснований оспаривать необходимость контроля полиции за толпами. Она очевидна.) В Париже почти ежедневно происходит по меньшей мере несколько демонстраций. В 1968 г. «собрания» длились месяц и не привели к падению режима. Миллион студентов прошли в декабре 1986 г. по улицам Парижа, и никаких особенных беспорядков не наблюдалось. (Результат — проект неважного закона об образовании заморозили и убрали с глаз долой.) "Свобода собраний" — пример потускневшей в условиях Санатория, обессилевшей свободы. Лишь выход на улицы могущественных организаций — профсоюзов — имеет смысл. Но профсоюзы давно уже не покушаются на основные ценности общества, только на раздел прибыли. За пределами санаторной цивилизации — в Чили, или Бирме, или Корее — "свобода собраний" все еще жива, полнокровна и актуальна.

Задолго после окаменения формулировок свобод родились новые средства информации (они же средства внушения prefabricated мнений) — радио и телевидение. Старые средства presse ecrite благодаря новым технологиям обладают сегодня могуществом, какого себе не могли представить сильные умы: ни Декарт, ни Вольтер, ни Руссо. В их времена молва ("из уст в уши"), книги, функция которых была скорее сходна с функциями манускриптов, да элитарные листки — робкие прапрадедушки современных гигантов прессы составляли весь парк повозок средств информации, имевшийся в наличии. И сама информация и идеи были обращены лишь к малочисленному образованному классу.

Эмоциональное духовное и социальное меню санаторного человека поставляется сегодня в основном телевидением, радио и (в меньшей степени) прессой. Однако новых свобод, учитывающих новую действительность, не появилось. В телевидение, не спрашивая согласия гражданина, мертвой хваткой вцепилась Администрация и владеет им. А ведь, по сути дела, должна бы появиться новая свобода: законоутверждающая права гражданина на его телевидение. Каким-то образом граждане должны иметь контроль над столь могущественным средством тоталитарного контроля над ними.

Разумеется, Администратор, даже самого лучшего качества, не есть изобретатель мотора социального автомобиля, но один из множества шоферов этого многосложного аппарата. Очень возможно, что занятые борьбой с себе подобными и сложными отношениями с People Администраторы не сомневаются, что свободы, сформулированные пра-пра-прадедами, — живые свободы. Если это так, то их заблуждение не делает им чести. Если отдельные Администраторы знают, что свободы мертвы, держать в витрине мертвые свободы и похваляться ими перед своими и несанаторными гражданами равносильно фальшивомонетничеству.

"Свободные демократические выборы" — предмет особой гордости санаторной системы. В основе всеобщего избирательного права лежит устарелая досанаторная идея о том, что всеобщее образование сможет (способно) развить всех взрослых членов общества в сознательных граждан, понимающих равно и свое личное благо и умеющих, когда это необходимо, поступиться своим личным благом ради общего блага коллектива. Вторая основополагающая идея "свободных выборов" — предположение, что всякий гражданин способен иметь свое мнение. В идеале (если бы был возможен идеальный гражданин и все граждане были идеальны) демократическая система была бы идеальна. Однако реальность жизни человеческого коллектива доказывает как раз обратное — большинство граждан не имеют (не способны от рождения, нет времени выработать, нет желания выработать) своего мнения. Потому граждане (обработанные телевидением и всем оркестром медии) голосуют за кандидатов согласно prefabricated мнениям, подсказанным им медией и приготовленным в недрах все той же Администрации. Очевидно явное нежелание самих санаторных «больных» быть гражданами. В президентских выборах 1981 г. участвовало 28 517 660 человек, то есть половина населения Франции. В Соединенных Штатах в выборах обыкновенно принимает участие подавляющее меньшинство населения!

Пользоваться для выборов королевы красоты системой, при которой ее поручено выбрать слепым от рождения, абсурдно, с этим согласятся все. Однако доверить выборы лидеров Санатория легко гипнотизируемым, легковерным (они однажды уже выбрали 30 января 1933 г. "свободным демократическим" голосованием одного очень известного лидера), куда в большей степени несамостоятельным, чем это принято признавать, массам People равносильно выборам слепыми от рождения королевы красоты. Однако престиж "свободных выборов" не падает, растет. Их экспортируют в несанаторные страны, и возможно наблюдать сюрреалистические феномены, вроде «демократических» выборов 1980 г. на Ямайке, в которых конкуренты обстреливали ралли политических противников из автоматического оружия. (Погибло 800 человек.)

"Свободные демократические выборы" никому не придет в голову заменить иной системой выборов администрации. Они так же вечны, как САНАТОРИЙ, так же неоспоримы, как PAIX ATOMIQUE. Без демократических выборов и администрация, и People значительно уменьшатся в размерах. Церемония нужна обоим как баптизм, как освящение власти, как право на власть.

Во Франции, стране, где я живу, права человека упоминаются сотни раз на день по поводу и без повода. На телевидении, в прессе, на радио. "Франция — страна прав человека", — смакуют лидеры администрации и журналисты. Парадоксально, но Франция судит своих граждан по кодексу Наполеона. Юридическая система Франции не знает презумпции невиновности! Зато важнейшим принципом этой системы является «признание» подсудимого (заставляющее вспомнить о средневековой инквизиции), открывающее широкие возможности полицейского произвола. Обвиненного гражданина в стране прав человека арестовывают, и он ждет суда в тюрьме (системы выкупа под денежный залог, как в Соединенных Штатах, не существует). Ждет и два года, и четыре, и даже… пять. Право человека быть судимым и осужденным или оправданным не входит в хваленую Декларацию прав. Пересмотреть несправедливую средневековую юридическую систему обещают все администраторы, приходящие к власти. А пока судят по кодексу 1804 г.

Самой важной свободы (и индивидуальной, и коллективной) — выйти из-под козырька PAIX ATOMIQUE, если гражданин или коллектив граждан желают, у обитателя санаторного общества нет. В Декларации прав человека она не записана — свобода от коллективного безумия. Нет этой свободы и в законах отдельных стран-Санаториев. Обсуждению эта свобода не подлежит. Референдумов по данному вопросу не проводят. Согласия на наше самоуничтожение у нас не спрашивают."

1989 г.
Tags: будущее, история, общество, психология
Subscribe

  • Соломенные еноты — Найт флайт

    Хорошее настроение было первого января И елочных украшений мы разбили вдоволь не зря Культурно провели время, устроили в комнате бал И бутылкой…

  • Рептилоидный пришелец

    "Этот кадр напомнил мне эпизод из фильма "День независимости". Там, как водится, рептилоидный пришелец тоже в стеклянной камере сидит, так же к…

  • 10 лет со дня смерти Стива Джобса

    Originally posted by az118 at Информационное общество Я помню лекцию 1985 года молодого еще Стива Джобса, который мне всегда нравился, в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment