«История одного города»: Из Глупова в Апокалипсис
"Если мы разделим историю города Глупов на триаду «Традиция-Модерн-Постмодерн», то мы увидим, как органично это ложится на наши реалии. История Глупова – это не просто комическая сказка, а глубокая эсхатологическая история о том, как проникновение Модерна в деревенскую глубинку приводит к страшному Апокалипсису.
Первые глуповцы показаны людьми недалекими, нелепыми, нерациональными – за это Салтыкова-Щедрина не раз обвиняли в русофобии. Но если прочесть внимательно, то к глуповцам невозможно не испытывать чувство глубокой симпатии и жалости: народ недалекий, но религиозный, терпеливый, жаждущий самоорганизации, но не умеющий найти к этому ключей. Древнее племя головотяпов, впоследствии сформировавшее Глупов, настолько устало от хаоса и раздора, что наконец высказало желание обрести Порядок, сильное управляющее начало.
Племя обрело высшего правителя в лице Князя – однако тот оставался фигурой трансцендентной по отношению к народу, посылавшей руководителей на места. Все они оказались ворами и провокаторами, в результате чего Князь «...прибых собственною персоною в Глупов и возопи: „Запорю!“. С этими словами начались исторические времена»…" Софья Метелкина.
Общего языка градоначальники и народ практически никогда не находили за всю историю поселения: все потому, что градоначальники принципиально не говорили на языке народа. То жителей били, то пугали, то заставляли себя развлекать, то пытались ввести в обиход западные новшества – но не пытались понять глубинный народ. В итоге народ понимал страшные слова про порку и налоги, но объяснений происходящего «сверху», построения стройной идеологии, видения будущего в Глупове не было. Как и сегодня.
Глуповцы очень долго (в основном, неосознанно) пытались сохранить самобытность – неспроста самые счастливые времена для них наступали, когда их просто не трогали – не били, не заставляли есть модную горчицу или ходить строем. То есть, идеал глуповцев – символическое присутствие Порядка и свобода жить самобытно.
Салтыков-Щедрин описал диалог власти с народом так точно, что это актуально до сих пор. Представьте, что здесь речь идет, например, об обсуждении мер самоизоляции 2020, или обсуждение Госдумой какого-то очередного бестолкового законопроекта:
«…но что делали эти люди, о чем они думали, какие задачи преследовали - вот этого-то именно и нельзя было определить ни под каким видом. Казалось, что весь этот ряд - не что иное, как сонное мечтание, в котором мелькают образы без лиц, в котором звенят какие-то смутные крики, похожие на отдаленное галденье захмелевшей толпы... Вот вышла из мрака одна тень, хлопнула: раз-раз! - и исчезла неведомо куда; смотришь, на место ее выступает уж другая тень, и тоже хлопает как попало, и исчезает... "Раззорю!", "не потерплю!" слышится со всех сторон, а что разорю, чего не потерплю - того разобрать невозможно. Рад бы посторониться, прижаться к углу, но ни посторониться, ни прижаться нельзя, потому что из всякого угла раздается все то же "раззорю!", которое гонит укрывающегося в другой угол и там, в свою очередь, опять настигает его. Это была какая-то дикая энергия, лишенная всякого содержания…»
Интересно, что большую часть своей истории глуповцы отличались невероятной способностью выживать – их били, жгли, пытали, убивали, а они восставали после каждого эксперимента как Феникс. При этом чем тяжелее были времена, тем более выносливыми были глуповцы – не было времени на лень и разврат, они постоянно трудились, и хотя были глупы и наивны, сохраняли религиозное сознание (по намекам Салтыкова-Щедрина, православие вкупе с неизжитыми элементами язычества). Но либерализм глуповцы не понимали и не принимали до последнего момента – в этом и был секрет их бесконечного, глубинного бытия вне времени. Они видели мир цельно, эсхатологически.
«Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального. Не вопрос о порядке сотворения мира тут важен, а то, что вместе с этим вопросом могло вторгнуться в жизнь какое-то совсем новое начало, которое, наверное, должно было испортить всю кашу. Путешественники того времени единогласно свидетельствуют, что глуповская жизнь поражала их своею цельностью, и справедливо приписывают это счастливому отсутствию духа исследования. Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они и после того продолжали жить, то они обязаны были этим только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них не зависящим, а потому и неотвратимым».
В то же время, Салтыков-Щедрин с грустью сравнивает упование настрадавшегося народа на власть как на «разумного кредитора». Глуповцы, уподобив себя должникам «во власти вечных кредиторов», разделили тех на «разумных и неразумных» - второй только наказывает, в результате не получая отдачи, первый же «помогает должнику выйти из стесненных обстоятельств и в вознаграждение за свою разумность получает свой долг».
Что из этого упования получается, мы прекрасно видим на судьбе Глупова.
Приход Модерна: горчичные бунты и «просвещение»
Первым шагом к Апокалипсису стали попытки просвещения в Глупове. Первые попытки (безуспешно) предпринял Двоекуров, а в полную силу за них берется г-н Бородавкин. При нем Глупов сотрясают несколько «войн за просвещение». Будучи полным активности и не зная, куда бы ее применить, Бородавкин пытается заставить глуповцев есть горчицу, как это принято за рубежом.
И тут Салтыков-Щедрин описывает особый тип коленопреклонного бунта.
«…глуповцы тоже были себе на уме. Энергии действия они с большою находчивостью противопоставили энергию бездействия.
- Что хошь с нами делай! - говорили одни, - хошь - на куски режь; хошь - с кашей ешь, а мы не согласны!
- С нас, брат, не что возьмешь! - говорили другие, - мы не то что прочие, которые телом обросли! нас, брат, и уколупнуть негде!
И упорно стояли при этом на коленях.
Очевидно, что когда эти две энергии встречаются, то из этого всегда происходит нечто весьма любопытное. Нет бунта, но и покорности настоящей нет. Есть что-то среднее, чему мы видали примеры при крепостном праве. Бывало, попадется барыне таракан в супе, призовет она повара и велит то- го таракана съесть. Возьмет повар таракана в рот, видимым образом жует его, а глотать не глотает. Точно так же было и с глуповцами: жевали они довольно, а глотать не глотали.
- Сломлю я эту энергию! - говорил Бородавкин и медленно, без торопли- вости, обдумывал план свой.
А глуповцы стояли на коленах и ждали. Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленах не могли. Господи! чего они не передумали в это время! Думают: станут они теперь есть горчицу, - как бы на будущее время еще какую ни на есть мерзость есть не заставили; не станут - как бы шелепов не пришлось отведать. Казалось, что колени в этом случае представляют средний путь, который может умиротворить и ту и другую стороны…».
Падение в материализм
Когда посевы либерализма все же дали свои плоды, глуповцам дали время отдыха. И жители города быстро начали деградировать: начали поклоняться идолам, увлеклись материализмом, перестали трудиться. В русском стиле: из крайности в крайность, радикально, до абсурда. Даже Вавилонскую башню попытались построить – но русские реалии уберегли глуповцев от этого шага:
«Почувствовавши себя на воле, глуповцы с какой-то яростью устремились по той покатости, которая очутилась под их ногами. Сейчас же они вздумали строить башню, с таким расчетом, чтоб верхний ее конец непременно упирался в небеса. Но так как архитекторов у них не было, а плотники были не ученые и не всегда трезвые, то довели башню до половины и бросили, и только, быть может, благодаря этому обстоятельству избежали смешения языков».
Глуповцы, поддавшись слабости, «изнемогли под бременем своего счастья», и в истории города наступает период «бесстыжего глуповского неистовства».
Дошло до того, что осмелевшие глуповцы посягнули на святое – на разрушение сакральности мира. В этот момент они пересекли красную линию.
«Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней. Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального. Не вопрос о порядке сотворения мира тут важен, а то, что вместе с этим вопросом могло вторгнуться в жизнь какое-то совсем новое начало, которое, наверное, должно было испортить всю кашу».
Разумеется, при таком образе жизни люди получили неурожай и разруху.
Консервативная революция
И вот, в самый критический момент, в Глупове неожиданно происходит своеобразная консервативная революция. «На другой день, ранним утром, глуповцы были изумлены, услыхав мерный звон колокола, призывавший жителей к заутрене. Давным-давно уже не раздавался этот звон, так что глуповцы даже забыли об нем». Власть берут верующие, среди которых бывшие нищие и убогие, стоявшие на паперти, а на кафедре философии преподают учение, напоминающее платонизм.
Казалось бы, городу Глупову выпал шанс вернуть утерянное. Однако во главе «консерваторов» оказался градоначальник Грустилов, который на практике оказался просто либералом-сластеной: он «истязал» себя бархатом, а постом называл введение в прежнее меню дорогой рыбы.
Как описывает Салтыков-Щедрин, Грустилов дал либерализму «новое направление, которое можно назвать центробежно-центростремительно-неисповед
«Но это был все-таки либерализм, а потому и он успеха иметь не мог, ибо уже наступила минута, когда либерализма не требовалось вовсе. Не требовалось совсем, ни под каким видом, ни к каких формах, ни даже в форме нелепости, ни даже в форме восхищения начальством».
Приход Антихриста и Апокалипсис
Разумеется, то, во что превратили многообещающий консервативный поворот, не могло длиться долго. Либеральная интеллигенция тайно собиралась в салонах и творила привычные непотребства там, а экономику восстановить так и не удалось.
И вот в Глупов прибывает постмодернистский персонаж, которого можно представить как Антихриста. «Со вступлением в должность градоначальника Угрюм-Бурчеева либерализм в Глупове прекратился вовсе, а потому и мартиролог не возобновлялся».
Солдафон-урбанист, напоминающий робота, вводит странные правила – хождение маршем, перепланировку улочек, пытается перекрыть течение реки – все это физически разрушает старый город. «Погасить солнце, провертеть в земле дыру, через которую можно было бы наблюдать за тем, что делается в аду, -- вот единственные цели, которые истинный прохвост признает достойными своих усилий. Голова его уподобляется дикой пустыне, во всех закоулках которой восстают образы самой привередливой демонологии. Все это мятется, свистит, гикает и, шумя невидимыми крыльями, устремляется куда-то в темную, безрассветную даль...», - описывает типаж технократа-урбаниста автор истории.
Все живое уходит, остается только механицизм и пустота. То, что описывает Салтыков-Щедрин – типичное состояние жителей современных атеистических мегаполисов. «Ни Бога, ни идолов – ничего… В этом фантастическом мире каждую минуту вместе, и всякий чувствует себя одиноким».
И в финале наступает Апокалипсис:
«Север потемнел и покрылся тучами; из этих туч нечто неслось на город: не то ливень, не то смерч. Полное гнева, оно неслось, буровя землю, грохоча, гудя и стеня и по временам изрыгая из себя какие-то глухие, каркающие звуки. Хотя оно было еще не близко, но воздух в городе заколебался, колокола сами собой загудели, деревья взъерошились, животные обезумели и метались по полю, не находя дороги в город. Оно близилось, и по мере того как близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряслась, солнце померкло... глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца.
Оно пришло...»
Первые глуповцы показаны людьми недалекими, нелепыми, нерациональными – за это Салтыкова-Щедрина не раз обвиняли в русофобии. Но если прочесть внимательно, то к глуповцам невозможно не испытывать чувство глубокой симпатии и жалости: народ недалекий, но религиозный, терпеливый, жаждущий самоорганизации, но не умеющий найти к этому ключей. Древнее племя головотяпов, впоследствии сформировавшее Глупов, настолько устало от хаоса и раздора, что наконец высказало желание обрести Порядок, сильное управляющее начало.
Племя обрело высшего правителя в лице Князя – однако тот оставался фигурой трансцендентной по отношению к народу, посылавшей руководителей на места. Все они оказались ворами и провокаторами, в результате чего Князь «...прибых собственною персоною в Глупов и возопи: „Запорю!“. С этими словами начались исторические времена»…" Софья Метелкина.
Общего языка градоначальники и народ практически никогда не находили за всю историю поселения: все потому, что градоначальники принципиально не говорили на языке народа. То жителей били, то пугали, то заставляли себя развлекать, то пытались ввести в обиход западные новшества – но не пытались понять глубинный народ. В итоге народ понимал страшные слова про порку и налоги, но объяснений происходящего «сверху», построения стройной идеологии, видения будущего в Глупове не было. Как и сегодня.
Глуповцы очень долго (в основном, неосознанно) пытались сохранить самобытность – неспроста самые счастливые времена для них наступали, когда их просто не трогали – не били, не заставляли есть модную горчицу или ходить строем. То есть, идеал глуповцев – символическое присутствие Порядка и свобода жить самобытно.
Салтыков-Щедрин описал диалог власти с народом так точно, что это актуально до сих пор. Представьте, что здесь речь идет, например, об обсуждении мер самоизоляции 2020, или обсуждение Госдумой какого-то очередного бестолкового законопроекта:
«…но что делали эти люди, о чем они думали, какие задачи преследовали - вот этого-то именно и нельзя было определить ни под каким видом. Казалось, что весь этот ряд - не что иное, как сонное мечтание, в котором мелькают образы без лиц, в котором звенят какие-то смутные крики, похожие на отдаленное галденье захмелевшей толпы... Вот вышла из мрака одна тень, хлопнула: раз-раз! - и исчезла неведомо куда; смотришь, на место ее выступает уж другая тень, и тоже хлопает как попало, и исчезает... "Раззорю!", "не потерплю!" слышится со всех сторон, а что разорю, чего не потерплю - того разобрать невозможно. Рад бы посторониться, прижаться к углу, но ни посторониться, ни прижаться нельзя, потому что из всякого угла раздается все то же "раззорю!", которое гонит укрывающегося в другой угол и там, в свою очередь, опять настигает его. Это была какая-то дикая энергия, лишенная всякого содержания…»
Интересно, что большую часть своей истории глуповцы отличались невероятной способностью выживать – их били, жгли, пытали, убивали, а они восставали после каждого эксперимента как Феникс. При этом чем тяжелее были времена, тем более выносливыми были глуповцы – не было времени на лень и разврат, они постоянно трудились, и хотя были глупы и наивны, сохраняли религиозное сознание (по намекам Салтыкова-Щедрина, православие вкупе с неизжитыми элементами язычества). Но либерализм глуповцы не понимали и не принимали до последнего момента – в этом и был секрет их бесконечного, глубинного бытия вне времени. Они видели мир цельно, эсхатологически.
«Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального. Не вопрос о порядке сотворения мира тут важен, а то, что вместе с этим вопросом могло вторгнуться в жизнь какое-то совсем новое начало, которое, наверное, должно было испортить всю кашу. Путешественники того времени единогласно свидетельствуют, что глуповская жизнь поражала их своею цельностью, и справедливо приписывают это счастливому отсутствию духа исследования. Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они и после того продолжали жить, то они обязаны были этим только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них не зависящим, а потому и неотвратимым».
В то же время, Салтыков-Щедрин с грустью сравнивает упование настрадавшегося народа на власть как на «разумного кредитора». Глуповцы, уподобив себя должникам «во власти вечных кредиторов», разделили тех на «разумных и неразумных» - второй только наказывает, в результате не получая отдачи, первый же «помогает должнику выйти из стесненных обстоятельств и в вознаграждение за свою разумность получает свой долг».
Что из этого упования получается, мы прекрасно видим на судьбе Глупова.
Приход Модерна: горчичные бунты и «просвещение»
Первым шагом к Апокалипсису стали попытки просвещения в Глупове. Первые попытки (безуспешно) предпринял Двоекуров, а в полную силу за них берется г-н Бородавкин. При нем Глупов сотрясают несколько «войн за просвещение». Будучи полным активности и не зная, куда бы ее применить, Бородавкин пытается заставить глуповцев есть горчицу, как это принято за рубежом.
И тут Салтыков-Щедрин описывает особый тип коленопреклонного бунта.
«…глуповцы тоже были себе на уме. Энергии действия они с большою находчивостью противопоставили энергию бездействия.
- Что хошь с нами делай! - говорили одни, - хошь - на куски режь; хошь - с кашей ешь, а мы не согласны!
- С нас, брат, не что возьмешь! - говорили другие, - мы не то что прочие, которые телом обросли! нас, брат, и уколупнуть негде!
И упорно стояли при этом на коленях.
Очевидно, что когда эти две энергии встречаются, то из этого всегда происходит нечто весьма любопытное. Нет бунта, но и покорности настоящей нет. Есть что-то среднее, чему мы видали примеры при крепостном праве. Бывало, попадется барыне таракан в супе, призовет она повара и велит то- го таракана съесть. Возьмет повар таракана в рот, видимым образом жует его, а глотать не глотает. Точно так же было и с глуповцами: жевали они довольно, а глотать не глотали.
- Сломлю я эту энергию! - говорил Бородавкин и медленно, без торопли- вости, обдумывал план свой.
А глуповцы стояли на коленах и ждали. Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленах не могли. Господи! чего они не передумали в это время! Думают: станут они теперь есть горчицу, - как бы на будущее время еще какую ни на есть мерзость есть не заставили; не станут - как бы шелепов не пришлось отведать. Казалось, что колени в этом случае представляют средний путь, который может умиротворить и ту и другую стороны…».
Падение в материализм
Когда посевы либерализма все же дали свои плоды, глуповцам дали время отдыха. И жители города быстро начали деградировать: начали поклоняться идолам, увлеклись материализмом, перестали трудиться. В русском стиле: из крайности в крайность, радикально, до абсурда. Даже Вавилонскую башню попытались построить – но русские реалии уберегли глуповцев от этого шага:
«Почувствовавши себя на воле, глуповцы с какой-то яростью устремились по той покатости, которая очутилась под их ногами. Сейчас же они вздумали строить башню, с таким расчетом, чтоб верхний ее конец непременно упирался в небеса. Но так как архитекторов у них не было, а плотники были не ученые и не всегда трезвые, то довели башню до половины и бросили, и только, быть может, благодаря этому обстоятельству избежали смешения языков».
Глуповцы, поддавшись слабости, «изнемогли под бременем своего счастья», и в истории города наступает период «бесстыжего глуповского неистовства».
Дошло до того, что осмелевшие глуповцы посягнули на святое – на разрушение сакральности мира. В этот момент они пересекли красную линию.
«Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней. Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального. Не вопрос о порядке сотворения мира тут важен, а то, что вместе с этим вопросом могло вторгнуться в жизнь какое-то совсем новое начало, которое, наверное, должно было испортить всю кашу».
Разумеется, при таком образе жизни люди получили неурожай и разруху.
Консервативная революция
И вот, в самый критический момент, в Глупове неожиданно происходит своеобразная консервативная революция. «На другой день, ранним утром, глуповцы были изумлены, услыхав мерный звон колокола, призывавший жителей к заутрене. Давным-давно уже не раздавался этот звон, так что глуповцы даже забыли об нем». Власть берут верующие, среди которых бывшие нищие и убогие, стоявшие на паперти, а на кафедре философии преподают учение, напоминающее платонизм.
Казалось бы, городу Глупову выпал шанс вернуть утерянное. Однако во главе «консерваторов» оказался градоначальник Грустилов, который на практике оказался просто либералом-сластеной: он «истязал» себя бархатом, а постом называл введение в прежнее меню дорогой рыбы.
Как описывает Салтыков-Щедрин, Грустилов дал либерализму «новое направление, которое можно назвать центробежно-центростремительно-неисповед
«Но это был все-таки либерализм, а потому и он успеха иметь не мог, ибо уже наступила минута, когда либерализма не требовалось вовсе. Не требовалось совсем, ни под каким видом, ни к каких формах, ни даже в форме нелепости, ни даже в форме восхищения начальством».
Приход Антихриста и Апокалипсис
Разумеется, то, во что превратили многообещающий консервативный поворот, не могло длиться долго. Либеральная интеллигенция тайно собиралась в салонах и творила привычные непотребства там, а экономику восстановить так и не удалось.
И вот в Глупов прибывает постмодернистский персонаж, которого можно представить как Антихриста. «Со вступлением в должность градоначальника Угрюм-Бурчеева либерализм в Глупове прекратился вовсе, а потому и мартиролог не возобновлялся».
Солдафон-урбанист, напоминающий робота, вводит странные правила – хождение маршем, перепланировку улочек, пытается перекрыть течение реки – все это физически разрушает старый город. «Погасить солнце, провертеть в земле дыру, через которую можно было бы наблюдать за тем, что делается в аду, -- вот единственные цели, которые истинный прохвост признает достойными своих усилий. Голова его уподобляется дикой пустыне, во всех закоулках которой восстают образы самой привередливой демонологии. Все это мятется, свистит, гикает и, шумя невидимыми крыльями, устремляется куда-то в темную, безрассветную даль...», - описывает типаж технократа-урбаниста автор истории.
Все живое уходит, остается только механицизм и пустота. То, что описывает Салтыков-Щедрин – типичное состояние жителей современных атеистических мегаполисов. «Ни Бога, ни идолов – ничего… В этом фантастическом мире каждую минуту вместе, и всякий чувствует себя одиноким».
И в финале наступает Апокалипсис:
«Север потемнел и покрылся тучами; из этих туч нечто неслось на город: не то ливень, не то смерч. Полное гнева, оно неслось, буровя землю, грохоча, гудя и стеня и по временам изрыгая из себя какие-то глухие, каркающие звуки. Хотя оно было еще не близко, но воздух в городе заколебался, колокола сами собой загудели, деревья взъерошились, животные обезумели и метались по полю, не находя дороги в город. Оно близилось, и по мере того как близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряслась, солнце померкло... глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца.
Оно пришло...»