Кризис нашего мира (swamp_lynx) wrote,
Кризис нашего мира
swamp_lynx

Categories:

Виктор Франкл "Человек перед вопросом о смысле"

"У каждого времени свои неврозы — и каждому време­ни требуется своя психотерапия. Сегодня мы, по сути, имеем дело уже с фрустрацией не сексуальных потребностей, как во времена Фрейда, а с фрустрацией потребностей экзистенциальных. Сегод­няшний пациент уже не столько страдает от чувства не­полноценности, как во времена Адлера, сколько от глу­бинного чувства утраты смысла, которое соединено с ощущением пустоты, — поэтому я и говорю об экзистен­циальном вакууме. Я бы хотел просто процитировать здесь пару фраз из письма, которое написал мне один американский студент: «Здесь, в Америке, я со всех сторон окружен молодыми людьми моего возраста, которые отчаянно пытаются найти смысл своего существования. Недавно умер один из моих лучших друзей, которому найти этот смысл не уда­лось». Мои личные впечатления от американских универ­ситетов — а только в США я имел возможность читать лекции и общаться таким образом со студентами в 129 университетах — подтверждают репрезентативность при­веденного отрывка из письма в той мере, в какой оно ка­сается общего настроения и ощущения жизни, которые владеют сегодня академической молодежью. И не только они. Что касается поколения сегодняшних взрослых, я ограничусь лишь ссылкой на результат иссле­дования, проведенного Рольфом фон Экартсбергом на выпускниках Гарвардского университета. Через 20 лет по­сле окончания многие из них, несмотря на то что за это время они не только сделали карьеру, но и жили внешне вполне благополучной и счастливой жизнью, жаловались на непреодолимое ощущение полной утраты смысла."

"Все множатся признаки того, что ощущение отсут­ствия смысла становится все более распространенным явлением. Сегодня уже и коллеги чисто психоаналитиче­ской ориентации, и марксисты отмечают это. Что касается марксистских кругов, следует назвать доктора Выметала, бывшего в свое время руководителем психиатрической клиники Оломоуцкого университета (ЧССР). Ссылаясь на данные других авторов из Чехосло­вакии и Германской Демократической Республики, он привлек внимание к факту наличия в коммунистических странах экзистенциальной фрустрации и выдвинул требо­вание разработки для ее преодоления новых терапевтиче­ских приемов. Наконец, стоит упомянуть Клицке, амери­канского ученого, работавшего приглашенным профессо­ром в одном из африканских университетов. В недавно опубликованной в «Журнале гуманистической психоло­гии» работе («Студенты в пробуждающейся Африке — логотерапия в Танзании») он аргументированно показы­вает, что экзистенциальный вакуум становится заметным и ощутимым явлением в странах «третьего мира» — по меньшей мере или в особенной степени в кругах академи­ческой молодежи. Подобными данными мы также обяза­ны Джозефу Л. Филбрику («Кросскультурное исследова­ние смысла жизни в русле теории Франкла»). Когда меня спрашивают, как я объясняю себе причи­ны, порождающие этот экзистенциальный вакуум, я обычно использую следующую краткую формулу: в отли­чие от животных инстинкты не диктуют человеку, что ему нужно, и в отличие от человека вчерашнего дня традиции не диктуют сегодняшнему человеку, что ему должно. Не зная ни того, что ему нужно, ни того, что он должен, чело­век, похоже, утратил ясное представление о том, чего же он хочет. В итоге он либо хочет того же, чего и другие, либо делает то, что другие хотят от него.

Как удалось показать с помощью статистической обработки те­стовых данных Диане Янг, диссертантке университета Беркли, ощуще­ние бессмысленности значительно больше распространено среди моло­дых людей, чем среди старших. Тем самым подтверждается наша теория о том, что утрата традиций является одной из двух причин, порождаю­щих чувство смыслоутраты; ведь согласно этой теории, столь характер­ный для молодежи отказ от традиций не может не порождать интенсив­ного распространения ощущения бессмысленности.

За этими двумя следствиями важно не пропустить и не забыть третье, а именно появление специфических невротических заболеваний, которые я обозначил как «ноогенные неврозы». В отличие от неврозов в узком смысле слова, являющихся, по определению, психогенными забо­леваниями, ноогенные неврозы проистекают не из ком­плексов и конфликтов в традиционном смысле слова, а из угрызений совести, из ценностных конфликтов и — не в последнюю очередь — из экзистенциальной фрустрации, проявлением и воплощением которой может в том или ином случае выступать невротическая симптоматика. Джеймсу С. Крамбо, руководителю психологической ла­боратории в Миссисипи, мы обязаны разработкой теста (PIL — Purpose in Life-Test), позволяющего отличить ноо­генные неврозы от психогенных в целях дифференциаль­ной диагностики. После того как он обработал получен­ные данные с помощью компьютера, он пришел к выводу, что при ноогенных неврозах имеет место действительно иная картина болезни, которая не только в диагностиче­ском, но и в терапевтическом аспекте не вмещается в гра­ницы компетенции традиционной психиатрии. Что касается частоты встречаемости ноогенных невро­зов, то на этот счет имеются данные статистических ис­следований Нибауэр и Люкас в Вене, Фрэнка М. Бакли в Уорчестере (Массачусетс, США), Вернера в Лондоне, Лангена и Вольхарда в Тюбингене, Прилла в Вюрцбурге, Попельского в Польше и Нины Толл в Мидлтауне (Кон­нектикут, США).

Данные тестирований согласованно по­казывают, что примерно 20% неврозов относятся к ноогенным. Из статистики известно, что среди причин смертности у американских студентов второе место по частоте после дорожно-транспортных происшествий занимают само­убийства. При этом число попыток самоубийства (не за­кончившихся смертельным исходом) в 15 раз больше. Мне сообщили интересные статистические данные, по­лученные при опросе 60 студентов Университета штата Айдахо после подобных попыток самоубийства. У них подробнейшим образом выяснялось все, что связано с мо­тивом этого поступка, и вот что было обнаружено: 85 про­центов из них не видели больше в своей жизни никакого смысла; при этом 93 процента из них были физически и психически здоровы, жили в хороших материальных условиях и в полном согласии со своей семьей; они актив­но участвовали в общественной жизни и имели все основа­ния быть довольными своими академическими успехами.

Во всяком случае, о неудовлетворенных потребностях не могло быть и речи. Это тем более заставляет нас задать себе вопрос, каковы условия, делающие возможной по­пытку самоубийства, что должно быть встроено в «condi­tion humaine», чтобы когда-нибудь привести человека к такому поступку, как попытка самоубийства, несмотря на удовлетворение повседневных потребностей. Предста­вить себе это можно лишь в том случае, если человек как таковой — или если он им уже перестал быть, это по край­ней мере было изначально — добивается того, чтобы най­ти в своей жизни смысл и осуществить его. Это и есть то, что в логотерапевтической теории мотивации мы описы­ваем понятием «стремление к смыслу».. На первый взгляд, правда, может показаться, что мы переоцениваем человека, ставя его на чересчур высокий пьедестал. В этой связи мне всегда вспоминается то, что мне как-то раз го­ворил инструктор, обучавший меня в Калифорнии вожде­нию самолета: «Предположим, я хочу лететь на восток, и при этом дует боковой ветер с севера, тогда меня с моим самолетом отнесет на юго-восток, если же направлю ма­шину на северо-восток, то тогда я полечу именно на во­сток и приземлюсь там, где я хотел». Не так ли обстоит дело и с человеком? Принимая его таким, какой он есть, мы делаем его хуже; принимая же его таким, каким он должен быть, мы заставляем его быть таким, каким он может стать. Эти слова, впрочем, принадлежат не моему калифорнийскому инструктору, а Гёте.

Как известно, существует так называемая — сама себя так называющая — «глубинная психология». Где же, од­нако, «вершинная психология», включающая в поле своего зрения стремление к смыслу? Во всяком случае, от стремления к смыслу нельзя отмахнуться, как от простого хотения, смиренного пожелания. Скорее речь здесь идет о «самоосуществляющемся пророчестве», как называют американцы рабочую гипотезу, которая сама выступает причиной того, что в ней же прогнозируется. Мы, врачи, сталкиваемся с этим ежедневно и ежечасно (в приемные часы). Например, мы измерили пациенту кровяное давле­ние и установили, что оно равно 160. Если на вопрос па­циента о его давлении мы скажем «160», то это уже не бу­дет правдой, поскольку давление у пациента в ответ на это сообщение мгновенно поднимется до 180. Если же, на­против, мы скажем ему, что давление практически нор­мальное, то мы не солжем. Со вздохом облегчения он сознается, что у него был страх паралича, но, по-видимому, этот страх оказался совершенно безосновательным. Если мы теперь снова измерим у него давление, то убедимся, что оно действительно тем временем упало до нормаль­ного уровня.

Конечно, всякий больной желает в первую очередь стать когда-нибудь здоровым, а любой бедняк — когда-нибудь разжиться деньгами. Однако столь же вер­но и то, что оба стремятся к этому лишь затем, чтобы иметь возможность вести такую жизнь, какую они счи­тают осмысленной, осуществить смысл своей жизни!

Как известно, Маслоу ввел различение низших и выс­ших потребностей, имея в виду при этом, что удовлетво­рение низших потребностей является необходимым усло­вием для того, чтобы были удовлетворены и высшие. К высшим потребностям он причисляет и стремление к смыслу, называя его даже при этом «первичным челове­ческим побуждением». Это свелось, однако, к тому, что человек начинает интересоваться смыслом жизни лишь тогда, когда жизнь у него устроена («сначала пища, потом мораль»). Этому, однако, противоречит то, что мы — и не в последнюю очередь мы, психиатры, — имеем возмож­ность постоянно наблюдать в жизни: потребность и воп­рос о смысле жизни возникает именно тогда, когда че­ловеку живется хуже некуда. Свидетельством тому являются умирающие люди из числа наших пациентов, а также уцелевшие бывшие узники концлагерей и лаге­рей для военнопленных.

Вместе с тем, разумеется, не только фрустрация низ­ших потребностей порождает вопрос о смысле, но и удов­летворение низших потребностей, в частности, в «обще­стве изобилия». Мы не ошибемся, пожалуй, если усмот­рим в этом кажущемся противоречии подтверждение на­шей гипотезы, согласно которой стремление к смыслу представляет собой мотив sui generis, который несводим к другим потребностям и невыводим из них (как это уже удалось эмпирически показать Крамбо и Махолику, а также Кратохвилу и Плановой). Мы встречаемся здесь с феноменом, который я считаю фундаментальным для понимания человека: с самотрансценденцией человеческого существования! За этим поня­тием стоит тот факт, что человеческое бытие всегда ориентировано вовне на нечто, что не является им самим, на что-то или на кого-то: на смысл, который необходимо осуществить, или на другого человека, к которому мы тянемся с любовью. В служении делу или любви к друго­му человек осуществляет сам себя. Чем больше он отдает себя делу, чем больше он отдает себя своему партнеру, тем в большей степени он является человеком и тем в большей степени он становится самим собой. Таким об­разом, он, по сути, может реализовать себя лишь в той ме­ре, в какой он забывает про себя, не обращает на себя вни­мания.

Здесь необходимо упомянуть один из 90 фактов, полу­ченных в эмпирическом исследовании госпожи Люкас, а именно: оказалось, что среди посетителей Пратера — знаменитого венского парка отдыха и развлечений — объективно измеренный уровень экзистенциальной фру­страции был существенно выше, чем средний уровень у населения Вены (который практически не отличается от аналогичных результатов, полученных и опублико­ванных американскими и японскими авторами).

Другими словами, у человека, который особенно добивается на­слаждений и развлечений, оказывается в конечном счете фрустрировано его стремление к смыслу, или, говоря словами Маслоу, его «первичные» запросы. Это каждый раз напоминает мне один американский анекдот. Человек встречает на улице своего домашнего врача, который справляется о его здоровье. Выясняется, что пациент стал в последнее время туговат на ухо. «Вы, наверное, слишком много пьете, — отвечает ему врач. — Вам надо бросать». Через пару месяцев они вновь встре­чаются на улице, и врач, специально повысив голос, спра­шивает пациента о его здоровье. «О, — отвечает тот, — не надо говорить так громко, я снова прекрасно слышу». «Я вижу, вы бросили пить, — говорит врач. — Отлично, так и продолжайте». Новая встреча еще через пару месяцев: «Как поживаете?» — «Простите, что Вы сказали?» — «Я спрашиваю, как Вы поживаете?» Наконец, пациенту удает­ся понять. «Вот, вы видите, я опять стал хуже слы­шать». — «Вы, наверное, опять начали пить?» «Видите ли, — объясняет ему пациент, — сначала я пил и стал плохо слышать, затем я бросил пить и стал снова слышать луч­ше, но то, что я услышал, было гораздо хуже, чем виски». Мы можем утверждать следующее: если у человека нет смысла жизни, осуществление которого сделало бы его счастливым, он пытается добиться ощущения счастья в обход осуществлению смысла, в частности с помощью химических препаратов. На самом деле нормальное ощу­щение счастья не выступает в качестве цели, к которой че­ловек стремится, а представляет собой скорее просто со­путствующее явление, сопровождающее достижение цели. Это сопутствующее явление, этот «эффект» может быть, однако, «уловлен», и принятие алкоголя дает такую воз­можность. Б. А. Маки, директор Центра реабилитации алкоголиков военно-морских сил США, утверждает: «Ра­ботая с алкоголиком, мы очень часто убеждаемся, что жизнь, по-видимому, потеряла для него смысл».

Моя уче­ница в Международном университете Соединенных Шта­тов в Сан-Диего в своих исследованиях, результаты кото­рых составили ее диссертацию, получила данные о том, что для 90 процентов исследованных ею случаев тяжелого хронического алкоголизма характерно выраженное ощу­щение утраты смысла. Тем самым становится и более по­нятным то, что Крамбо с помощью групповой логотера­пии алкоголиков, направленной на снятие экзистенциаль­ной фрустрации, удалось добиться большего успеха, чем в контрольных группах, в которых терапия велась тради­ционными общепринятыми методами. Подобные вещи мы наблюдаем и в случаях наркома­нии. Если верить Стэнли Криппнеру, 100 процентов слу­чаев наркоманий связаны с ощущением утраты смысла: на вопрос, все ли представляется им бессмысленным, 100 процентов наркоманов отвечали утвердительно. Моя дис­сертантка Бетти Лу Педелфорд, а также Шин и Фехтман, исследовавшие экзистенциальную фрустрацию, показали, что у наркоманов уровень ее более чем вдвое выше, чем в контрольной группе. И здесь понятно, почему Фрейзеру, возглавляющему в Калифорнии центр реабилитации нар­команов и применившему там логотерапию, удалось до­биться 40-процентного излечения по сравнению с 11 про­центами в среднем при традиционных методах лечения. Наконец, в этой связи нельзя не упомянуть данные Блэка и Грегсона из Новой Зеландии, согласно которым уровень экзистенциальной фрустрации у преступников су­щественно выше среднего. Соответственно, Барберу, за­нимавшемуся логотерапией с несовершеннолетними пре­ступниками, помещенными в его калифорнийский реаби­литационный центр, удалось снизить процент рецидивов с обычных 40 до 17.

Рискнем теперь сделать еще один шаг и распространить наши соображения и рассуждения на масштаб всей планеты. Спросим себя, не нужна ли подоб­ная переориентация также и в области исследований про­блем мира. По сути, эта область уже давно жестко завяза­на на проблематику агрессивных потенциалов, и никто пока еще не осмелился выйти в человеческое измерение. А между прочим, именно войдя в то измерение, где существуют собственно человеческие проявления — туда, где мы только и можем встретиться с такими феноменами, как стремление к смыслу, — можно, по всей видимости, установить, что в конечном счете именно фрустрация это­го стремления к смыслу, экзистенциальная фрустрация и распространяющееся все шире ощущение бессмыслен­ности поддерживают (подчеркиваем: не у животных, а у человека, на человеческом уровне!) агрессивность, если вообще не являются ее причиной. В пространстве собственно человеческих проявлений попросту не существует агрессии, которая, присутствуя в определенном «количестве», давит на клапан и застав­ляет меня, ее «беспомощную жертву», искать глазами ка­кие-нибудь объекты, на которые я мог бы ее направить. Как бы агрессия ни преобразовывалась на биологическом уровне и ни укоренялась на психологическом, на человече­ском уровне она у меня исчезает, она у меня «прорастает» (в гегелевском смысле) во что-то совсем иное. На челове­ческом уровне я ненавижу. А ненависть в отличие от агрес­сии интенционально направлена на нечто, что я ненавижу. Ненависть и любовь — это человеческие проявления, поскольку они интенциональны, поскольку человек, нена­видящий что-либо или любящий кого-либо, имеет для этого основания. Речь идет именно об основании, а не о причине — психологической или биологической, — ко­торая «из-за его спины» или «через его голову» поро­ждает агрессивность и сексуальность.

С биологической причиной мы сталкиваемся, например, в эксперименте В. Р. Хесса, которому с помощью электродов, вживленных в подкорковые мозговые центры кошки, удавалось вызы­вать у нее вспышки ярости. Как несправедливы были бы мы к борцам Сопротив­ления против национал-социализма, если бы стали рас­сматривать их как жертв собственных «агрессивных потен­циалов», которые лишь более или менее случайно оказа­лись направлены против Адольфа Гитлера. Объектом их борьбы был не он, а именно национал-социализм как си­стема. Они противостояли не человеку, а делу. И ведь, по сути, лишь тогда, когда мы в состоянии стать «деловыми» именно в этом смысле, мы становимся по-настоящему че­ловечными, тогда, когда эта направленность на дело дает нам силы не только жить, но и умереть ради него.

До тех пор, пока исследования проблем мира будут за­ниматься лишь интерпретацией субчеловеческого феномена «агрессия» и не будут анализировать человеческий фе­номен «ненависть», они обречены на бесплодие. Человек не перестанет ненавидеть, если ему внушить, что им вла­деют некие механизмы и импульсы. Этот фатализм связан с непониманием того, что, когда я веду себя агрес­сивно, дело не в механизмах и импульсах, которые могут во мне быть, а в том, что лично я ненавижу и что на мне лежит не вина за это, а лишь ответственность. Следует сказать о якобы имеющейся возможности ка­нализировать и сублимировать «агрессивные потенциа­лы». Мы, психологи, могли бы показать, как агрессив­ность, которую якобы можно переключить на безвредные объекты — например, на телеэкран, — в действительности лишь подкрепляется этим и, подобно рефлексу, еще силь­нее закрепляется.

Социолог Кэролин Вуд Шериф опровергла бытующее представление о том, что спортивные состязания пред­ставляют собой эрзац-войну без кровопролития. Наблю­дения за тремя группами подростков в закрытом летнем лагере показали, что спортивные состязания не снижают, а, наоборот, усиливают взаимную агрессию. Однако, что самое интересное, был один случай, когда взаимную агрессию обитателей лагеря как рукой сняло. Ребят при­шлось мобилизовать для транспортировки в лагерь завяз­ших в глинистой почве тележек с продовольствием. От­давшись делу, хоть и трудному, но осмысленному, они буквально «забыли» про свою агрессию. Здесь я скорее вижу новый конструктивный подход к исследованию проблем мира, чем в бесконечном пере­жевывании темы «агрессивных потенциалов», призван­ном убедить человека, что насилие и войны — это его судьба. На самом же деле похоже, что агрессивные им­пульсы разрастаются прежде всего там, где налицо эк­зистенциальный вакуум. Что верно по отношению к пре­ступности, может быть применено и к сексуальности: лишь в экзистенциальном вакууме набирает силу сексуаль­ное либидо. Эта гипертрофия в условиях вакуума повы­шает готовность к невротическим сексуальным реакциям.

Ведь то, что было сказано выше о счастье как побочном эффекте, столь же верно и по отношению к сексуальному наслаждению: чем сильнее человек стремится к наслажде­нию, тем сильнее оно от него ускользает. Десятилетия клинического опыта дают мне смелость утверждать, что нарушения потенции и оргазма в большинстве случаев сводятся именно к подобной схеме реагирования. Други­ми словами, сексуальность нарушается по мере того, как усиливается сознательная направленность и внимание к ней. Чем больше внимание смещается с партнера на сам половой акт, тем больший ущерб наносится половому ак­ту. В частности, это мы наблюдаем во всех тех случаях, когда наши пациенты-мужчины в первую очередь озабо­чены тем, чтобы продемонстрировать свою потенцию или пациенты-женщины заинтересованы прежде всего в том, чтобы доказать самим себе, что они в состоянии пережи­вать полноценный оргазм и ничуть не фригидны.

Мы ви­дим, что здесь опять целью ставится то, что в норме является лишь сопутствующим эффектом и должно им оставаться, если мы не хотим, чтобы оно было нарушено. Эта опасность возрастает, поскольку сексуальность раз­растается в экзистенциальном вакууме в больших мас­штабах. Ведь сегодня мы сталкиваемся с сексуальной инфляцией, которая, как и любая инфляция, в том числе на денежном рынке, идет рука об руку с девальвацией. Се­ксуальность обесценивается в той мере, в какой она обес-человечивается. Ведь человеческая сексуальность — это больше, чем просто сексуальность, и большим, чем просто сексуальность, она является в той степени, в какой она — на человеческом уровне — выступает носителем внесексуальных, личностных отношений .

Забота о том, чтобы сексуальные контакты были на­правлены в русло отношения к партнеру, не сводящегося к чисто сексуальному отношению, чтобы они брали нача­ло на человеческом уровне, была бы в самых кровных ин­тересах даже тех, которых в конечном счете не волнует ни­чего, кроме сексуального удовлетворения и наслаждения. На человеческом же уровне сексуальность обладает еще одной функцией. Она выступает выражением любовного отношения, «инкарнацией», воплощением такого феноме­на, как любовь или же просто влюбленность. То, что лишь в этом случае сексуальность может действительно приносить счастье, показывают результаты недавнего опроса, организованного американским журналом «Psy­chology Today»: 20 000 ответов на вопрос, что сильнее все­го стимулирует потенцию и оргазм, выдвинули на первое место как надежнейший стимулятор «романтизм», то есть влюбленность в партнера, если не больше — любовь к не­му. Однако желательная с точки зрения профилактики се­ксуальных неврозов «персонификация» сексуальности должна быть направлена не только на личность партнера, но и в такой же степени на собственную личность. Нор­мальное сексуальное развитие и созревание человека за­ключается в возрастающей интеграции сексуальности в целостную структуру его личности. Отсюда явствует, что любая изоляция сексуальности, напротив, противоре­чит интегративным тенденциям и тем самым поддержи­вает невротизирующие тенденции.

Дезинтеграция сексу­альности, вырывание ее из контекста личностных и меж­личностных внесексуальных отношений означает, говоря одним словом, регресс. одной функцией. Она выступает выражением любовного отношения, «инкарнацией», воплощением такого феноме­на, как любовь или же просто влюбленность. То, что лишь в этом случае сексуальность может действительно приносить счастье, показывают результаты недавнего опроса, организованного американским журналом «Psy­chology Today»: 20 000 ответов на вопрос, что сильнее все­го стимулирует потенцию и оргазм, выдвинули на первое место как надежнейший стимулятор «романтизм», то есть влюбленность в партнера, если не больше — любовь к не­му.

Однако желательная с точки зрения профилактики се­ксуальных неврозов «персонификация» сексуальности должна быть направлена не только на личность партнера, но и в такой же степени на собственную личность. Нор­мальное сексуальное развитие и созревание человека за­ключается в возрастающей интеграции сексуальности в целостную структуру его личности. Отсюда явствует, что любая изоляция сексуальности, напротив, противоре­чит интегративным тенденциям и тем самым поддержи­вает невротизирующие тенденции. Дезинтеграция сексу­альности, вырывание ее из контекста личностных и меж­личностных внесексуальных отношений означает, говоря одним словом, регресс.

Однако в таких регрессивных тенденциях находит свой единственный шанс, свой уникальный бизнес индустрия сексуальных развлечений. И начинается танец вокруг золо­той свиньи. Опасным здесь с точки зрения профилактики сексуальных неврозов является принуждение к сексуально­му потреблению, исходящее от индустрии «просвещения». Мы, психиатры, постоянно видим у наших пациентов, на­сколько же они под давлением этой индустрии «просвеще­ния», манипулирующей общественным мнением, чув­ствуют себя прямо-таки обязанными стремиться к сексу ради него самого, развивать интерес к сексуальности в ее деперсонализированном и дегуманизированном обличье. Однако мы, психиатры, знаем и то, насколько сильно все это сказывается как раз на ослаблении потенции и оргаз­ма. И того, кто видит свое исцеление в рафинированности «любовной» техники, эта техника только лишает остатков той спонтанности, той непосредственности, той самостоя­тельности, той искренности, которая является условием и предпосылкой нормального сексуального функциониро­вания и в которой как раз так нуждается человек, страдающий сексуальным неврозом. Все это никоим образом не означает обоснования каких-либо табу или отрицания свободы в сексуальной жизни. Однако свобода, которую имеют в виду те, кто так много о ней говорит, — это в ко­нечном счете свобода делать бизнес с помощью так назы­ваемого просвещения. Мы все против лицемерия в вопро­сах сексуальной жизни, однако мы должны выступить также против того лицемерия, которое творит «свобода», имея в виду деньги.

Вернемся теперь к экзистенциальному вакууму, к чув­ству отсутствия смысла. Фрейд писал в одном из своих писем: «Когда человек задает вопрос о смысле и ценности жизни, он нездоров, поскольку ни того, ни другого объек­тивно не существует; ручаться можно лишь за то, что у че­ловека есть запас неудовлетворенного либидо». Я считаю специфически человеческим проявлением не только ста­вить вопрос о смысле жизни, но и ставить под вопрос су­ществование этого смысла. В частности, привилегией мо­лодых людей является демонстрация своей взрослости прежде всего тем, что они ставят под сомнение смысл жи­зни, и этой привилегией они более чем активно пользу­ются.

Эйнштейн как-то заметил, что тот, кто ощущает свою жизнь лишенной смысла, не только несчастлив, но и вряд ли жизнеспособен. Действительно, стремление к смыслу обладает тем, что в американской психологии получило название «ценность для выживания». Не последний из уроков, которые мне удалось вынести из Освенцима и Да­хау, состоял в том, что наибольшие шансы выжить даже в такой экстремальной ситуации имели, я бы сказал, те, кто был направлен в будущее, на дело, которое их ждало, на смысл, который они хотели реализовать. Позднее аме­риканские психиатры получили этому подтверждение на материале военнопленных, находившихся в японских, се­верокорейских и северовьетнамских лагерях. Не должно ли то, что является верным по отношению к отдельным людям, быть верно и по отношению к человечеству в це­лом? И не должны ли мы в рамках так называемых иссле­дований проблем мира уделить внимание вопросу: не за­ключается ли единственный шанс человечества на выжи­вание в общей для всех задаче, в одном общем стремле­нии к одному общему смыслу?

Вспомним, с чего мы начали. У каждого времени свои неврозы — и каждому времени требуется своя психотерапия. Теперь нам известно больше: лишь регуманизирован-ная психотерапия способна понять приметы времени — и ответить на запросы времени. Лишь регуманизированная психотерапия может справиться с деперсонализирующи­ми и дегуманизирующими тенденциями, повсеместно бе­рущими верх. Так можем ли мы дать сегодняшнему экзи­стенциально фрустрированному человеку смысл? Ведь мы должны радоваться уже, если его у сегодняшнего человека не отнимают, внедряя в его сознание редукционистские схемы. Достижим ли смысл? Возможно ли вновь оживить утерянные традиции или даже утраченные инстинкты? Или же был прав Новалис, заметивший однажды, что воз­врата к наивности уже нет, что лестница, по которой мы поднимались, упала?

Попытка дать человеку смысл свелась бы к морализи­рованию. А мораль в старом смысле слова уже доживает свой век. Через какое-то время мы уже не будем морали­зировать, мы онтологизируем мораль. Добро и зло будут определяться не как нечто, что мы должны делать или со­ответственно делать нельзя; добром будет представ­ляться то, что способствует осуществлению человеком возложенного на него и требуемого от него смысла, а злом мы будем считать то, что препятствует этому осу­ществлению.

Смысл нельзя дать, его нужно найти. Процесс нахо­ждения смысла подобен восприятию гештальта. Уже ос­нователи гештальтпсихологии Левин и Вертгеймер гово­рили о побудительном характере, присущем каждой от­дельной ситуации, в которой мы сталкиваемся с действи­тельностью. Вертгеймер зашел даже так далеко, что при­писал содержащемуся в каждой ситуации требованию объективный характер. Адорно. впрочем, также ясно го­ворит: «Понятие смысла включает в себя объективность, несводимую к деятельности». Отличает нахождение смысла от восприятия гешталь­та, на мой взгляд, следующее: в отличие от восприятия просто фигуры, которая бросается нам в глаза на «фоне», при восприятии смысла речь идет об обнаружении возмо­жности на фоне действительности. И эта возможность всегда единственна. Она преходяща. Однако лишь возмо­жность является преходящей. Если она уже осуществлена, если смысл реализован, то это уже раз и навсегда.

Смысл должен быть найден, но не может быть создан. Создать можно либо субъективный смысл, простое ощущение смысла, либо бессмыслицу. Тем самым понятно и то, что человек, который уже не в состоянии найти в своей жизни смысл, равно как и выдумать его, убегая от чувства утраты смысла, создает либо бессмыслицу, либо субъективный смысл. Если первое происходит на сцене (театр абсурда!), то последнее — в хмельных грезах, в осо­бенности вызванных с помощью ЛСД. В этом случае, од­нако, это сопряжено с риском пройти в жизни мимо истинного смысла, истинного дела во внешнем мире (в противоположность сугубо субъективному ощущению смысла в себе самом). Это напоминает мне подопытных животных, которым калифорнийские исследователи вживляли электроды в гипоталамус. Когда электрическая цепь замыкалась, животные испытывали удовлетворение либо полового влечения, либо пищевой потребности. В конце концов они научились сами замыкать цепь и игно­рировали теперь реального полового партнера и реаль­ную пищу, которая им предлагалась.

Смысл не только должен, но и может быть найден, и в поисках смысла человека направляет его совесть. Одним словом, совесть — это орган смысла. Ее можно определить как способность обнаружить тот единственный и уникальный смысл, который кроется в любой ситуации.

Мы живем в век распространяющегося все шире чувства смыслоутраты. В такой век воспитание должно быть направлено на то, чтобы не только передавать знания, но и оттачивать совесть так, чтобы человеку хватило чуткости расслышать требование, содержащееся в каждой отдельной ситуации. В век, когда десять заповедей, по-видимому, уже потеряли для многих свою силу, человек должен быть приготовлен к тому, чтобы воспринять 10000 заповедей, заключенных в 10000 ситуаций, с которыми его сталкивает жизнь. Тогда не только сама эта жизнь будет казаться ему осмысленной (а осмысленной — значит заполненной делами), но и сам он приобретет иммунитет против конформизма и тоталитаризма — этих двух следствий экзистенциального вакуума. Ведь только бодрствующая совесть дает человеку способность сопротивляться, не поддаваться конформизму и не склоняться перед тоталитаризмом.

Так или иначе, воспитание больше чем когда-либо становится воспитанием ответственности. А быть ответственным — значит быть селективным, быть избирательным. Мы живем в «обществе изобилия», средства массовой информации заливают нас потоками стимуляции, и мы живем в век противозачаточных средств. Если мы не хотим утонуть в этом потоке, погрузиться в тотальный промискуитет, то мы должны научиться различать, что существенно, а что нет, что имеет смысл, а что нет, за что отвечать, а за что нет.

Смысл — это всякий раз также и конкретный смысл конкретной ситуации. Это всегда «требование момента», которое, однако, всегда адресовано конкретному человеку. И как неповторима каждая отдельная ситуация, так же уникален и каждый отдельный человек. Каждый день и каждый час предлагают новый смысл, и каждого человека ожидает другой смысл. Смысл есть для каждого, и для каждого существует свой особый смысл.

Из всего этого вытекает, что смысл, о котором идет речь, должен меняться как от ситуации к ситуации, так и от человека к человеку. Однако смысл вездесущ. Нет такой ситуации, в которой нам бы не была предоставлена жизнью возможность найти смысл, и нет такого человека, для которого жизнь не держала бы наготове какое-нибудь дело. Возможность осуществить смысл всегда уникальна, и человек, который может ее реализовать, всегда неповторим.

Осуществляя смысл, человек реализует сам себя. Осуществляя же смысл, заключенный в страдании, мы реализуем самое человеческое в человеке. Мы обретаем зрелость, мы растем, мы перерастаем самих себя. Именно там, где мы беспомощны и лишены надежды, будучи не в состоянии изменить ситуацию, — именно там мы призваны, ощущаем необходимость измениться самим."
Tags: общество, отношения, психология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments