Британская традиция
"Одним из последствий войны Алой и Белой роз в Англии (1455–1485 гг.) стало истребление около 30% английской знати. Чтобы восстановить численность – для осуществления господства доминирующий слой должен иметь «массу» не ниже определённого уровня, – богатым крестьянам было разрешено покупать титулы. В результате возник не имеющий европейских аналогов слой – джентри, открытая землевладельческая знать, тесно связанная с рынком и характеризовавшаяся динамизмом, практицизмом (если не приземлённостью), а также довольно низким уровнем культуры и довольно жестоким отношением к вчерашним социально близким." Андрей Фурсов.
"Динамизм джентри усиливался такой чертой английского общества, как индивидуализм, причём не только знати, но и крестьянства. Известный специалист по социальной истории Англии А. Макфарлейн в специальном исследовании происхождения английского индивидуализма подчёркивал, что ни в XVI в., ни в XV в., а возможно и ранее, Англия по типу хозяйства, брака, наследования, потребления и т.д. вообще не соответствует критериям крестьянского (феодального) общества. Сам английский феодализм, по его мнению, был крайне необычным: в нём в скрытой форме уже существовало то, что потом и проявится при капитализме: отделение экономической власти от политической, рынка – от власти.
Американский историк и экономист Р. Бреннер усматривает истоки особенностей развития Англии в XVI в. – её классовой структуры, отношений собственности, генезиса капитализма – в ещё более ранние, чем Макфарлейн, времена – в XI–XIII вв. Он указывает на отсутствие в Англии, в отличие от Западной Европы, кризиса сеньориального хозяйства, что сделало ненужной замену децентрализованного изъятия прибавочного продукта централизованной; отсюда – отсутствие даже эмбриональных форм правления так называемой абсолютной монархии. Более того, в Англии сеньориальная система была демонтирована не центральной властью, а самой аристократией ещё в Средние века: реагируя на депопуляцию после Чёрной смерти, освобождали сервов (крепостных), эксплуатировать свободных как индивидуальных арендаторов было выгоднее. Ещё раньше, в XI в., господствующее сословие Англии имело иную организацию, чем другие западноевропейские политии. Бреннер объясняет это норманнским завоеванием, тем фактом, что организация норманнов не имела параллелей в Европе.
Норманны действительно отставали по уровню оформленности господствующего слоя, сохраняя немало поздневарварских черт, т.е. налицо неперемолотость до конца дофеодального субстрата феодализмом и средневековой цивилизацией. В своё время советские историки выдвинули концепцию четырёх вариантов феодального развития: с господством античного начала (Византия, Италия); уравновешенный синтез позднеантичных и поздневарварских начал (Франция); синтез с доминированием варварских начал (Англия, Германия); бессинтезный вариант (Скандинавия). Я не буду здесь обсуждать вопрос, насколько подавленный античностью синтез и бессинтезный вариант могут породить феодализм, – на мой взгляд, не могут. В данном контексте важно другое: фиксация английского варианта как такого, в котором индивидуализированный, обеспечивающий максимум возможной в докапиталистическом обществе индивидуальной формы тип Gemeinwesen не перемолот коллективизмом феодальной иерархии. Из самого по себе этого факта вовсе не следует автоматического развития капитализма – германский вариант тому свидетельством; однако мы должны отметить данный факт как необходимое условие капиталистического прорыва именно на данной основе.
Некая социальная разболтанность (а для докапиталистического общества, в отличие от буржуазного, индивидуализация, как и развитие торгового капитала, это именно отклонение от нормы) была характерна для Англии и в силу того, что на неё постоянно накатывали волны переселенцев с континента, ломавшие созданный предшественниками уклад, а следовательно, коллективные формы и связанные с ними традиции. Знаменитая английская (британская) «традиция» будет создана позже, уже на буржуазно-индивидуалистической основе.
Упор именно на эту «традицию» свидетельствует о том, что она есть компенсация слабости в Англии той традиции, что характерна для народов континентальной Европы. И это понятно: на остров бежали неудачники (те, кто потерпел поражение), склонные к разбою и т.п. Иными словами, часто это был низкий социальный тип, а с точки зрения завоёвываемых – просто отбросы. В XVII–XIX вв. ситуация повторится: не лучший человеческий материал отправится в Америку, а заселение Австралии так вообще начнут с каторжников.
Всё это нашло отражение и в специфике языка: «Сам английский язык, – пишет А. Тулупов, – есть нечто нетрадиционное, аморфное, язык-бастард. Этот остров не насиловали только ленивые, этим занимались все соседи – скандинавские викинги, германские племена англов и саксов… и что замечательно, каждый завоеватель, я бы даже сказал любой, брал эту землю. Отсутствие стержня – это, собственно, и есть отсутствие традиции. Тот факт, что в английском языке треть составляют французские, то есть латинские корни, ставит под вопрос и стержень самого языка: то ли он германский, то ли романский, то ли какое-то эсперанто. Отец немецкой филологии Мюллер даже не включал английский язык в германскую группу, считая его попросту неким жаргоном». Показательно, что команда, скрывшаяся за псевдонимом Шекспир, не только создавала своими пьесами правильную с точки зрения формирующегося английского североатлантического субъекта историю Англии, предшествующую его появлению, но и чистила английский язык от французских слов, латинизмов и даже редких славянизмов. Недаром типичным английским языком нередко называют язык романов Агаты Кристи с обилием коротких, истинно английских – четыре-пять букв – слов. Неудивительно, что вплоть до середины XVI в. Англия плелась в хвосте европейской (романо-германской) цивилизации, будучи её периферийно-островной, неказистой до бедности (в сравнении с Италией, Францией, Испанией и германскими землями).
Всё изменилось в середине XVI в., недостатки, слаборазвитость в новом контексте оказались преимуществом – так же, как у Японии середины XIX в. – отсталой периферии Восточной Азии, уступавшей не только Китаю, но и Корее, и воспринимавшейся соседями как страна варваров и пиратов – ну прямо как Англия XVI в.
Социальные особенности и исторические обстоятельства, о которых сказано выше, наложили отпечаток не только на язык, но и, конечно же, на склад мысли, на тип думания. В частности, акцентирование значения индивидуального обусловило возникновение и победу в Англии номиналистов (Оккам) над реалистами. Реалисты считали, что универсалии, т.е. упрощённо говоря, абстракции, существуют столь же реально, как и реалии, т.е. эмпирические феномены, «вещи». В отличие от этого, номиналисты вслед за Уильямом из Оккама утверждали, что реальны лишь эмпирические объекты, тогда как универсалии суть только названия (nomina), не имеющие отношения к реальности. Отсюда прямая линия к тезису М. Тэтчер о том, что нет никакого общества, это всего лишь абстракция, а реальны только мужчины и женщины. Отсюда же – упор англосаксов на эмпирические исследования, слабость в разработке теории: теоретическое обобщение они, как правило, отождествляют с эмпирическим. В то же время нужно сказать, что в водораздельную (между Средневековым и Новым временем, феодализмом и капитализмом) эпоху, т.е. тогда, когда рушились традиционные коллективные формы, индивидуализм становился конкурентным преимуществом в социальной борьбе. Это наглядно демонстрируют не только шекспировские пьесы, но, например, лекции Т. Грановского по истории позднего Средневековья и многое другое.
Ещё одним фактором, обусловливающим динамику английского общества, была слабая институциализация центральной власти, оформившейся в ходе «длинного XVI века» в определённый тип государства (state). Победа Франции в Столетней войне была обусловлена следующим: чтобы восстановиться после страшных поражений (особенно битвы при Азенкуре 1415 г.), короне пришлось активно развивать институциональные аспекты власти (администрация, финансы и т.д.). Отсюда и выросла новоевропейская Франция – высокоинституциализированное государство с тесно связанным с ним господствующим классом. Англия в этом плане была антиподом – слабоинституциализированное государство и неплотно связанный с ним господствующий класс. Позднее это обстоятельство сыграет исключительно важную роль в специфике формирования английского исторического субъекта как североатлантического (одновременно государственного и надгосударственного) и закрытых наднациональных структур мирового согласования и управления с англосаксонским ядром, результаты деятельности которых мы, в частности, расхлёбываем сегодня.
В конце XV в. произошёл ряд кардинальных изменений, два из которых определили судьбу Англии – её превращение из европейского почти аутсайдера, разорённого последними тридцатью годами (1423–1453) Столетней войны (1337–1453) и тридцатилетием войны Роз (1455–1485), в одного из лидеров к концу XVII в. Лишённая после поражения в Столетней войне внешних источников обогащения, английская знать начала выяснять отношения между собой (война Роз), а затем стала искать иные источники внутри страны, а также укреплять страну изнутри.
Первое изменение заключалось в том, что в конце XV в. в очередной раз за несколько тысяч лет была «открыта» Америка. Только на этот раз данное открытие имело серьёзные экономические последствия, и в Европу хлынуло серебро из захваченных испанцами земель. Начала формироваться североатлантическая система, хозяевами которой вначале стали испанцы и, в меньшей степени, португальцы. Однако империя Карла V (I) и его сына Филиппа II, несмотря на наличие заморских владений, не стала морской, это было трансконтинентальное сухопутное образование. А вот бедной ресурсами Англии, находящейся на североатлантической окраине Евразии, формирование североатлантической зоны торговли и нового разделения труда предоставило возможности, которых у неё раньше не было и которых, кстати, не было и у большинства европейских государств в силу их географического положения. Тем более, что, будучи более успешными земледельческими государствами, они в торговле как источнике дохода нуждались меньше.
В связи с появившимся спросом на шерсть английская верхушка решила включиться в формирующийся в Северной Атлантике (и прилегающих морях) мировой рынок. Для этого нужна была земля для разведения овец. На земле сидели крестьяне, сельские общины. Английская знать и в её первых рядах ориентированные на рынок джентри уже с конца XV в. начали насильственно сгонять крестьян с земли, превращая их в нищих, пауперов: «овцы съели людей». Так называемые огораживания были самой настоящей классовой войной верхов против низов, «восстанием элит», растянувшимся до начала XIX в. (активная фаза: XVI – начало XVIII в.). Огораживания, т.е. по сути классовый разбой, стали формой первоначального накопления капитала, некапиталистического по своей сути, на основе которого и развивалось впоследствии собственно капиталистическое накопление.
Отметим: ключевое слово – разбой. Разбой как средство формирования нового английского господствующего класса и одновременно североатлантического геоисторического субъекта.
Однако просто классового разбоя для рывка в дивный новый мир раннего капитализма было недостаточно. Англичане добавили к нему разбой на морях – пиратство, рейдерство на путях из Нового Света в Старый. Первоначальным способом интеграции Англии в мировой рынок был морской разбой – отметим и данный факт международного бандитизма, разбоя, который наряду с классовым разбоем (огораживания) и разбоем государственным (ограбление, погром, по сути, экспроприация католической церкви) стал одним из «трёх китов», на которых Англия «поплыла» в «океан капитализма», со временем заняв в нём лидирующие позиции. Дж. М. Кейнс подсчитал, что добычи Ф. Дрейка – 600 тыс. фунтов – во время рейда по западному побережью Южной Америки, где он нещадно грабил и жёг испанские города, позволило Елизавете I, отказавшейся признать договор между Испанией и Португалией о разделе мира , не только погасить все (!) внешние долги, но ещё и вложить 42 тыс. в Левантскую компанию (венецианцы), а из доходов этой Компании был составлен первоначальный капитал Ост-Индской компании. По подсчётам того же Кейнса, если скромно принять ежегодную норму прибыли за 6,5%, а уровень реинвестирования прибыли за 50%, то 42 тыс. фунтов, инвестированные Елизаветой из награбленного Дрейком в 1580 г., к 1930 г. дали бы иностранных инвестиций на сумму 4,2 млрд фунтов, что и соответствовало действительности . Вот цена и последствия дрейковского грабежа для британского процветания. А фундамент этого процветания – банальный грабеж, «крышуемый» короной.
Дрейк был далеко не единственным «пиратом её величества», да и широкомасштабный морской разбой англичан вовсе не закончился в XVI в., а продолжался и в XVII в., финишировав Г. Морганом. Последний – зловещая, одиозная фигура, представитель древнего валлийского рода , был назначен вице-губернатором Ямайки и оставил после смерти (1688 г.) состояние, которое оценили в 5 тыс. фунтов – 1,2 млн нынешних долларов . Однако для рывка на позиции будущего лидера самого по себе и морского разбоя было недостаточно, необходимо было адекватное организационное оружие – структуры, институты, службы, аппарат власти, управляющий, помимо прочего, и этим разбоем или, если угодно, направляющим его. Здесь помощь пришла, откуда не ждали – из Венеции и Нидерландов.
Связано это оружие со вторым изменением этой эпохи. К концу XV в. Османы существенно затруднили выход венецианцев на Восток – основной источник их торговли и богатства. К тому же португальцы (Вашку да Гама) проложили новый путь в Азию – вокруг Африки, нанеся им, как считали сами венецианцы, огромный ущерб. Наконец, в 1509 г. против венецианцев в Камбрейской лиге объединилась почти вся Европа (включая Ватикан, но исключая Англию), и в 1511 г. Венеция потерпела поражение. От стирания из Истории венецианцев спас подкуп папы Юлия II (первый римский первосвященник, труп которого забальзамировали). Хотя даже в конце XVI в. объём венецианской торговли в два раза превосходил таковой Англии и Франции вместе взятых (3 млн дукатов против 1,5 млн ), весь XVI в. венецианцы чувствовали себя всё менее уютно и стремились найти выход из ловушки, в которую их загоняла История. Их извечный противник генуэзцы свой выход нашли – переместились в Швейцарию. Владельцы швейцарских банков – это наследники генуэзской торгово-финансовой аристократии и отчасти ломбардцев.
В Венеции борьбу за будущее вели две группировки: «старовенецианцы» и «нововенецианцы». Первые считали, что спасение Венеции предполагает установление контроля над Ватиканом и Испанией. Вторые считали это направление бесперспективным, утягивающим в прошлое, и выступали за установление контроля над Нидерландами – страной, удалённой от Испании, но ловко качающей из неё американские богатства и похожей своей «амфибиеподобностью» на Венецию. «Новые» победили, и начался постепенный перенос деловой активности в Нидерланды. Главные позиции в голландском купечестве занимали евреи, как правило, марраны – иберийские евреи, внешне принявшие христианство, но вынужденные тем не менее бежать с Иберийского полуострова.
«До середины XVII в., – пишет С.М. Дубнов, – еврейская колония в Голландии могла бы называться “Новой Испанией” или “Новой Португалией”, так как её составляли исключительно марраны, уходившие от стран инквизиции. Тогда Голландия была сефардским центром. Только со второй половины XVII века усиливается иммиграция ашкеназов» (из Восточной Европы). Как отмечает другой историк еврейского народа, Г. Грец, «только марранские капиталы сделали возможным основание огромных заморских обществ и снаряжение торговых экспедиций» . «Только» – это некоторое преувеличение, однако в целом Грец, а также С.М. Дубнов, В. Зомбарт и Ж. Аттали правы: еврейский капитал сыграл большую и исключительно важную роль в подъёме Нидерландов и Англии, в частности, в создании голландской Ост-Индской компании (1602 г.), Амстердамской биржи, а затем Амстердамского банка (1609). Венецианцам же в этом плане с Нидерландами не повезло. Во-первых, место уже было занято еврейским капиталом, и, хотя у венецианцев не было с евреями никаких противоречий (в самой Венеции еврейское поселение существовало с 1152 г., сюда бежали марраны, один из крупнейших венецианских домов – Липманов – был еврейским), но бизнес есть бизнес, надо было искать другой предел. Взоры венецианцев обратились к Англии. Во-вторых, за те несколько десятилетий, что венецианцы пытались в целом неудачно «оседлать» Голландию, выявилась её геополитическая уязвимость, и это разворачивало южных торгашей опять же в сторону Англии. Тем более, что почву там для себя венецианцы предусмотрительно начали готовить ещё с конца 1520-х годов, т.е. за сотню лет до «десанта». Кстати, именно венецианцы и евреи научили простоватых на тот момент англосаксов играть вдолгую.
Как это часто бывает в Истории, непосредственным поводом (но, разумеется, не причиной) активизации венецианской активности в Англии стал случай. В конце 1520-х годов английский король Генрих VIII Тюдор тщетно добивался от папы разрешения на развод с женой, Екатериной Арагонской. Главный католик не желал этого развода, и Генрих оказался в тупике. И тут находившиеся при его дворе венецианцы дали совет: обратиться, во-первых, к другому церковному иерарху – к настоятелю собора св. Марка в Венеции, который благодаря финансовой мощи торгового города относительно независим от папы; во-вторых, к иудеям, к раввинам, религия которых, как объяснили королю, древнее и в этом смысле авторитетнее христианства и которые благодаря более древней традиции обладают намного большим опытом в матримониальных делах, чем католическая церковь . Вскоре уже два венецианца – Франческо Зорзи, прокуратор собора св. Марка и раввин Марко Рафаэль (его прямой потомок – физик Нильс Бор) – прибыли в Лондон «на помощь» Генриху.
В 1533 г. Екатерину Арагонскую под «идейно-дипломатическим» руководством венецианцев изгнали, и это привело к трём последствиям, которые оказались весьма выгодными не только для части английской знати, но и для венецианцев как самих по себе, так и в качестве нового сегмента, активно интегрировавшегося в английское общество . Во-первых, Генрих разорвал отношения с Римом (акт о супрематии 1534 г.) и начал у себя в стране протестантскую Реформацию; конфискованные земли активно скупались купцами, в том числе неанглийскими (генуэзцы – например, семья Паллавичини, венецианцы, евреи). Так с помощью ещё одного разбоя начала формироваться современная британская олигархия. Во-вторых, венецианцы начали активно влиять на ситуацию в Англии, прежде всего в сферах знания, торговли, разведки. В-третьих, Англия и Испания стали смертельными врагами, войны между которыми длились в течение столетий. Значительную роль в развитии антииспанских настроений Генриха VIII сыграл Зорзи, который организовал разведку английского короля.
В 1546 г. под руководством венецианцев в Кембриджском университете был создан Тринити-колледж – самый крупный и богатый из 31 кембриджского колледжа, сегодня он занимает четвёртое или пятое место в стране по земельным богатствам после королевской семьи, National Trust и англиканской церкви; его декан назначается короной. В колледже училась практически вся британская элита – короли, члены королевской семьи, аристократы, члены семейства Ротшильдов и других финансистов и банкиров. Фундамент всего этого заложили венецианцы, влиявшие, естественно, не только на Тринити-колледж, но и на Кембридж в целом, включая даже некоторые архитектурные черты, например, à la венецианские мосты и мостики через реку Кем.
Венецианский «чужой», поселившийся в «теле» английской знати, довольно быстро стал своим, а точнее «тело» стало совсем «чужим» основной массе населения. Именно венецианцы основали компанию, которая сыграла огромную роль в истории Европы и в превращении Англии в «Венецию размером с Британию», – Ост-Индской. Венецианский след в её и британской истории будет настолько силён, что, когда в 1760–80-е годы в британском парламенте будет проходить борьба противников и сторонников Ост-Индской компании , сторонники станут называть себя «венецианской партией», а британский банк Ост-Индской компании – банк Бэрингов – инсайдеры называли не иначе как «венецианский банк».
Из сказанного выше ясно, что именно наднациональные, надъевропейские в силу этничности и рода занятий (торговля) силы сформировали английский исторический субъект как североатлантический, в перспективе – как мировой, органично влившись в него, тем более что в середине XVII в. благоволивший евреям по идейно-религиозным причинам Кромвель официально разрешил им вернуться в Англию. Впрочем, к этому времени североатлантический геоисторический субъект в основном уже сформировался, и «славная революция» 1689 г. с воцарением Оранской (голландской) династии на английском престоле лишь оформила его. До рождения Великобритании оставалось всего 18 лет.
В моей книге «Капитализм как заговор» (т. I. 1520–1870-е) целую главу – «Английская семёрка, или Как осуществлялась сборка североатлантического геоисторического субъекта» – я посвятил проблеме формирования английского/североатлантического субъекта. Здесь нет нужды пересказывать её содержание. Отмечу лишь семёрку факторов – семь источников, семь составных частей, определивших субъекта, который создал капиталистическую систему с центром в Великобритании – системы создаются субъектами, а не возникают автоматически одна из другой путём филиации. Между двумя системами – временной разрыв, хроноклазм, который заполняет определённый субъект-демиург новой системы. Итак, факторы.
Первый – это специфика английской монархии и знати, господствующего слоя и феномен Сити. Второй – протестантизм, который в силу своей идейно-культурной простоты великолепно лёг на английские традиции индивидуализма, столь ярко отразившиеся в номинализме Оккама. Третий – политическая и интеллектуальная традиция Венеции. Четвёртый – деятельность еврейского торгового и ростовщического капитала. Пятый – международно-криминальный аспект первоначального накопления, государственно организованный бандитизм – пиратство, рейдерство; недаром Елизавету I называли piracy queen – «королева пиратства» (не пиратов, а именно пиратства, что круче). Шестой – роль тайной войны, а следовательно, спецслужб, разведки и шпионажа в становлении и победах английской монархии во второй половине XVI в.; можно без преувеличения сказать, что именно английские спецслужбы в критические моменты правления спасли Елизавету и елизаветинскую Англию. Седьмой – латентная деятельность тайных обществ в XVII в., прежде всего розенкрейцеров.
О роли протестантизма, который навёл мосты с иудаизмом (выход «на сцену» колена Данова?) и англиканства, которое практически противопоставило английского короля папе римскому и всей католической Европе, а по сути - романо-германской цивилизации, уже было сказано, равно как и о роли еврейского капитала (из последних работ об этой роли в создании – задолго до всяких Ротшильдов – североатлантического субъекта особенно убедителен Ж. Аттали). Говоря об Ост-индской компании, сыгравшей огромную роль в истории Великобритании, Британской империи и Запада, необходимо подчеркнуть, что этот симбиоз государства, частной компании и морского криминала – квинтэссенция североатлантической геоисторической субъектности.
Этот симбиоз даст свои плоды в XIX в., когда, как отмечают историки, посредством Ост-Индской компании британский королевский дом станет одним из крупнейших наркоторговцев мира, поддерживая торговлю оружием и опиумную торговлю, сажая таким образом «на иглу» миллионы китайцев. Ост-Индская компания – яркое воплощение соединения короны, знати, пиратов и венецианцев: английская Ост-Индская компания («венецианская рука в английской перчатке» – А. Чайткин) была создана по инициативе венецианцев в 1600 г. Английская и голландская Ост-Индская компании в течение всего XVII в. наращивали объёмы торговли, тогда как сами венецианцы всё больше занимались не торговлей, а финансовыми спекуляциями, что напоминает, по крайней мере внешне, сегодняшние хедж-фонды.
Ну и, наконец, о разведке. Здесь в который раз мы наталкиваемся на венецианцев, сыгравших значительную, но не афишируемую роль в создании английской разведки и её сети в Европе. Они поставили на службу новому «месту прописки» свою изощрённую разведку с её уникальным тысячелетним опытом, об опыте политических интриг и организации заговоров венецианской верхушки и говорить не стоит. «Ни одно европейское правительство не было вовлечено в мрачный мир интриг так глубоко, как правительство светлейшей республики. Каждое посольство и даже каждая иностранная семья были буквально нашпигованы венецианскими агентами, сообщавшими непосредственно страшному Совету десяти во всех подробностях о приходах и уходах, о вскрытых письмах и подслушанных разговорах.
Специальная слежка велась за наиболее известными куртизанками; некоторые из них состояли на жалованьи государства за то, что сообщали содержание разговоров в постели, могущих представлять интерес для шантажа и других целей». На венецианцев работали, естественно, не только куртизанки, но представители различных слоев населения Европы – от аристократии до прислуги. Так, одна из служанок английской королевы Марии, дочери Генриха VIII и жены Филиппа II Испанского, была осведомительницей посла Венеции в Лондоне Мишеля. Полученная из разных стран информация стекалась в Венецию, в Совет десяти, который «предпочитал исполнять наиболее отвратительные свои обязанности тайно».
Центром подготовки интеллектуальных, идейных и разведывательных кадров был всё тот же Кембридж, особенно Тринити-колледж. Задачей Кембриджа всегда было готовить интеллектуальную элиту и определять интеллектуальную (идеологическую) повестку дня – это было так уже в XVI в. благодаря мощному интеллектуальному влиянию венецианцев и той поддержке, которую они получили от некоторых представителей английской знати, в частности от семьи Сесилов. П. Джонсон писал по этому поводу: «Большинство по-настоящему могущественных сил, как правило, ускользают от взглядов исследователей – именно потому, что им удаётся представить себя носителями национальных интересов или выразителями мнения большинства. Выдающимся случаем был “Кембриджский интерес” середины XVI в. – протестантский, но не кальвинистский; гуманистический, но вместе с тем епископальный и роялистский; в течение полустолетия им умно руководил Уильям Сесил, лорд Бёрли» – одна из центральных фигур английской разведки и контрразведки, затмевающая даже Уолсингема.
Хочу особо подчеркнуть мысль П. Джонсона о том, что большинство могущественных сил, оперирующих на надгосударственном, мировом уровне, скрываются от взглядов учёных и вообще наблюдателей и современников, умело представляя себя выразителями интересов государственного уровня, причём не меньшинства, коим они являются, а большинства, а потому не являются объектом исследования, как бы исчезают. Позднее мы вернёмся к этому трюку или, если угодно, схеме.
Венецианцы также в определённой степени переформатировали и отношение английских верхов к низам, оно стало более жестоким. Впрочем, и в этом плане венецианская «наука» легла на подготовленную почву. Английская знать XII–XV вв., сформированная норманнским завоеванием, традиционно крайне жестоко относилась к низам, к простонародью: национальное по форме, классовое по содержанию, как сказал бы И.В. Сталин. Можно сказать, что венецианцы «интеллектуально» обосновали такое отношение, которое впоследствии проявится, например, в 70 тыс. казнённых за бродяжничество при многожёнце Генрихе VIII, да и дочурка Елизавета I не сильно отставала.
Вся семёрка факторов сборки североатлантического геоисторического субъекта, скрывшегося за английским, была собрана воедино, закольцована одним суперфактором – Сити, сыгравшим роль толкиновского Кольца Всевластия. Выше в тексте Сити был помещён в фактор № 1 вместе со спецификой английской знати и английского государства XVI–XVII вв. Формально это так, содержательно же Сити («квадратная миля») не только много старше современного государства (modern state) Тюдоров и Стюартов, но в известном смысле охватывает все семь факторов, замыкая их в некую Матрицу. Сити явился выражением симбиоза всей семёрки факторов, их хранилищем и мотором одновременно.
После битвы при Гастингсе (1066 г.), в которой саксы потерпели поражение от норманнов (нормандцев), их король Харольд и его братья Гирт и Леофвин погибли, а герцог Вильгельм Нормандский стал новым королём Англии. После этого население страны, все территории утратили свои права, но не Сити – его это не коснулось. Сити сохранил свой фригольд – право на безусловное владение землёй, древние свободы и ополчение. Даже король должен был сдавать оружие перед тем, как войти в Сити (сегодня королева может свободно войти в Сити как частное лицо, но как монарх она может войти только будучи введённой на территорию квадратной мили лорд-мэром Лондона – не путать его с мэром Лондона). К моменту коронации Ричарда Львиное Сердце в 1189 г. это уже была мощная корпорация. «В многовековой британской политической системе Сити оставался крепостью, о которую разбивались волны истории, превратившие всё остальное в национальное государство. […] В известном смысле политическая система Великобритании происходит от Лондонской городской корпорации (City of London Corporation)», а не наоборот."
При Елизавете I было казнено порядка 89 000 человек. Уличённых в государственной измене казнили с максимальной жестокостью, которая впервые была применена 1 июня 1571 года к лидеру католиков доктору Джону Стори (1504—1571). Предписание по этому поводу было таково: «Изменника доставить к месту казни, где повесить его за шею и вынуть из петли полуживым. Затем отрезать ему детородные части, выпустить ему внутренности и сжечь их. С тем, чтобы его преступление стало особенно ужасающим для зрителей, палачу, вырвав у него сердце, показать его людям и объявить — вот сердце изменника! Затем отрубить ему руку, а тело четвертовать. После этого голову и части тела выставить в каком-либо людном месте». Такими людными местами являлись ворота Сити, Лондонский мост или Вестминстер-Холл.
Повешение в Англии применялось столь частно и повсеместно, что виселицы и перекладины для экзекуций использовали как примету в первых английских путеводителях, а Лондон с предместьями вообще прозвали «городом виселиц». Порой виселицы были разборными: их сооружали неподалеку от места преступления, дабы обыватели наблюдали торжество правосудия.
Пиратов казнили на северном берегу Темзы у «Пристани казней» в Уэппинге, оставляя тела на виселице опущенными до уровня воды, пока три прилива не обмывали их.
Лёха Андреев. Для создания главной антиутопии 20-го века понадобился наш инженер Замятин, который в 1916 году поехал в Англию на постройку ледокола, и как тот лесковский Левша, изрядно охренел от грохота британской машинерии. После чего и написал свой роман «Мы», где ружья кирпичом не чистят и всё работает так идеально, что прямо тошнит. Английским подмастерьям Хаксли и Оруэллу оставалось только копировать эту русскую наблюдательность.
В школе изучать надо именно Замятина, с понятным объяснением — посмотрите, дети, как русский человек увидел адский Лондон будущего.
warptalon: Английская культура началась с балагана театра Глобус, потому англичане все время кого то косплеят. Больше всего любят норманнов, а саксов неудобно им, тяжело вспоминать и понимать что живут они до сих пор при норманском режиме. Но понимают что надо простой, а значит хороший народ изображать из себя. Понимать то понимают, а вместо "мы саксы, какой восторг" получается проза деревенщиков. И в самом деле, откуда восторг если после норманских рыцарей они стали хоббитами в росте уменьшились, потом жили в индустриальном Лондоне, рядом с которым Капотня и Чертаново раем покажутся, а потом сидели дома, спасали чьи то жизни.
misha_makferson: В реальности англичане жили в жутко сословном обществе где высшие классы открыто презирали низшие, 90% земли принадлежало лендлордам ещё в 20 веке, англичан (впрочем и шотландцев тоже) массово сгоняли с земли, а согнанных с земли загоняли в работные дома. И что? И ничего. Собирали манатки и уезжали в эмиграцию (за свои деньги кстати). Восстаний масштаба пугачевщины в Британии после Средних веков не было. Да англичане даже не рабы, а вообще биороботы.
Андрей Парибок. Английская элита умная и злобная склонная к намеренно воспроизводимой в условиях всяких итонов психопатологии. Корпоративный дух безмерен, как и презрение к народу. Злополучные обычные англичане разбежались по всему свету, только бы подальше от носителей пош-акцента.
Я восхищен меткостью наблюдения, что европейские понятие и идея "народа" (с их реальностью) к англосаксонскому варианту Большой Западной цивилизации не применимо (народы были или до сих пор есть в западноевропейском и восточноевропейском вариантах этой цивилизации БЗ. Венгры, испанцы, русские, грузины - народы). А у англосаксов скорее население, понемногу выталкиваемое в чернь. Это отчетливо видно в британском флоте: офицеры-господа и матросня-чернь.
Отсутствие народа в частности проявилось в рудиментарности "английской народной музыки" В отличие от испанской, венгерской и пр., не говоря уж о нашей, немецкой и французской.
Ставшая хорошо узнаваемой отговорка "это другое" могла быть придумана и пущена в ход, конечно, никак не европейцами, но именно англосаксами, в чьей интеллектуальной традиции давно закрепился номинализм, в котором, в частности, старались обосновать нереальность общего. А отсюда до отказа видеть общее, даже существенное - полшага.
Пришло на ум, почему англосаксонский вариант БЗ цивилизации делает такой гигантский акцент на науке в ихнем смысле, то есть science. По-европейски это Naturwissenschaften. Акцент и упор на эти области (естественнонаучного) знания облегчает им задачу задвинуть гуманитарное и социальное знание в тень, маргинализировать и опошлить его. А это требуется для того чтобы спокойненько, с чистой не душой, а чистой бездушностью игнорировать различия культур, ментальностей и цивилизаций. Ср. по контрасту всегдашнее главенство гуманитарных предметов в китайской цивилизации.
Завершаю работу над переводом книги Оберхаммера "Структуры йоговской медитации". До чего приятно иметь дело с немецким языком, со сложным синтаксисом, с чисто европейским мышлением! Русский и немецкий - братья навек. Для философии в общем лучше подходит немецкий, но у русского есть тоже ряд выигрышных черт, в частности, множество причастий и два деепричастия, чем немецкий не может похвалиться.
А факт, что в Индии знают именно английский язык, не знают европейских, в том числе и современные философы-индийцы, а также почти что монополия английского языка в нынешней философской индологии (утратившей из-за этого почти всю философскость) - не что иное, как ТРАГЕДИЯ ИНДОЛОГИИ И КУЛЬТУРЫ.
И гордиться Федором Ипполитовичем Щербатским пора перестать. Совсем напрасно он писал на английском. Мотивы-то всем понятны. Но содержанию это страшно вредило. Ратовать за переход от филологического к философскому освоению индийской мысли - и при этом избрать немыслящую среду английского языка. Это ли не кричащее противоречие?.
Пока завтракаю, сыночек смотрит мультики. Реклама прерывает их английскими мультиками. Квакающие звуки этого гнусного наречия вызывают у меня бешенство. Даже не рептилии. Амфибии. НЕ БУДЕТ у меня Тёмочка учить эту пакость и даже привыкать к ней.
Есть же другие языки, тоже гадко звучащие, но не связанные ни с какой политикой. Голландский, к примеру, заметно хуже английского.
"Динамизм джентри усиливался такой чертой английского общества, как индивидуализм, причём не только знати, но и крестьянства. Известный специалист по социальной истории Англии А. Макфарлейн в специальном исследовании происхождения английского индивидуализма подчёркивал, что ни в XVI в., ни в XV в., а возможно и ранее, Англия по типу хозяйства, брака, наследования, потребления и т.д. вообще не соответствует критериям крестьянского (феодального) общества. Сам английский феодализм, по его мнению, был крайне необычным: в нём в скрытой форме уже существовало то, что потом и проявится при капитализме: отделение экономической власти от политической, рынка – от власти.
Американский историк и экономист Р. Бреннер усматривает истоки особенностей развития Англии в XVI в. – её классовой структуры, отношений собственности, генезиса капитализма – в ещё более ранние, чем Макфарлейн, времена – в XI–XIII вв. Он указывает на отсутствие в Англии, в отличие от Западной Европы, кризиса сеньориального хозяйства, что сделало ненужной замену децентрализованного изъятия прибавочного продукта централизованной; отсюда – отсутствие даже эмбриональных форм правления так называемой абсолютной монархии. Более того, в Англии сеньориальная система была демонтирована не центральной властью, а самой аристократией ещё в Средние века: реагируя на депопуляцию после Чёрной смерти, освобождали сервов (крепостных), эксплуатировать свободных как индивидуальных арендаторов было выгоднее. Ещё раньше, в XI в., господствующее сословие Англии имело иную организацию, чем другие западноевропейские политии. Бреннер объясняет это норманнским завоеванием, тем фактом, что организация норманнов не имела параллелей в Европе.
Норманны действительно отставали по уровню оформленности господствующего слоя, сохраняя немало поздневарварских черт, т.е. налицо неперемолотость до конца дофеодального субстрата феодализмом и средневековой цивилизацией. В своё время советские историки выдвинули концепцию четырёх вариантов феодального развития: с господством античного начала (Византия, Италия); уравновешенный синтез позднеантичных и поздневарварских начал (Франция); синтез с доминированием варварских начал (Англия, Германия); бессинтезный вариант (Скандинавия). Я не буду здесь обсуждать вопрос, насколько подавленный античностью синтез и бессинтезный вариант могут породить феодализм, – на мой взгляд, не могут. В данном контексте важно другое: фиксация английского варианта как такого, в котором индивидуализированный, обеспечивающий максимум возможной в докапиталистическом обществе индивидуальной формы тип Gemeinwesen не перемолот коллективизмом феодальной иерархии. Из самого по себе этого факта вовсе не следует автоматического развития капитализма – германский вариант тому свидетельством; однако мы должны отметить данный факт как необходимое условие капиталистического прорыва именно на данной основе.
Некая социальная разболтанность (а для докапиталистического общества, в отличие от буржуазного, индивидуализация, как и развитие торгового капитала, это именно отклонение от нормы) была характерна для Англии и в силу того, что на неё постоянно накатывали волны переселенцев с континента, ломавшие созданный предшественниками уклад, а следовательно, коллективные формы и связанные с ними традиции. Знаменитая английская (британская) «традиция» будет создана позже, уже на буржуазно-индивидуалистической основе.
Упор именно на эту «традицию» свидетельствует о том, что она есть компенсация слабости в Англии той традиции, что характерна для народов континентальной Европы. И это понятно: на остров бежали неудачники (те, кто потерпел поражение), склонные к разбою и т.п. Иными словами, часто это был низкий социальный тип, а с точки зрения завоёвываемых – просто отбросы. В XVII–XIX вв. ситуация повторится: не лучший человеческий материал отправится в Америку, а заселение Австралии так вообще начнут с каторжников.
Всё это нашло отражение и в специфике языка: «Сам английский язык, – пишет А. Тулупов, – есть нечто нетрадиционное, аморфное, язык-бастард. Этот остров не насиловали только ленивые, этим занимались все соседи – скандинавские викинги, германские племена англов и саксов… и что замечательно, каждый завоеватель, я бы даже сказал любой, брал эту землю. Отсутствие стержня – это, собственно, и есть отсутствие традиции. Тот факт, что в английском языке треть составляют французские, то есть латинские корни, ставит под вопрос и стержень самого языка: то ли он германский, то ли романский, то ли какое-то эсперанто. Отец немецкой филологии Мюллер даже не включал английский язык в германскую группу, считая его попросту неким жаргоном». Показательно, что команда, скрывшаяся за псевдонимом Шекспир, не только создавала своими пьесами правильную с точки зрения формирующегося английского североатлантического субъекта историю Англии, предшествующую его появлению, но и чистила английский язык от французских слов, латинизмов и даже редких славянизмов. Недаром типичным английским языком нередко называют язык романов Агаты Кристи с обилием коротких, истинно английских – четыре-пять букв – слов. Неудивительно, что вплоть до середины XVI в. Англия плелась в хвосте европейской (романо-германской) цивилизации, будучи её периферийно-островной, неказистой до бедности (в сравнении с Италией, Францией, Испанией и германскими землями).
Всё изменилось в середине XVI в., недостатки, слаборазвитость в новом контексте оказались преимуществом – так же, как у Японии середины XIX в. – отсталой периферии Восточной Азии, уступавшей не только Китаю, но и Корее, и воспринимавшейся соседями как страна варваров и пиратов – ну прямо как Англия XVI в.
Социальные особенности и исторические обстоятельства, о которых сказано выше, наложили отпечаток не только на язык, но и, конечно же, на склад мысли, на тип думания. В частности, акцентирование значения индивидуального обусловило возникновение и победу в Англии номиналистов (Оккам) над реалистами. Реалисты считали, что универсалии, т.е. упрощённо говоря, абстракции, существуют столь же реально, как и реалии, т.е. эмпирические феномены, «вещи». В отличие от этого, номиналисты вслед за Уильямом из Оккама утверждали, что реальны лишь эмпирические объекты, тогда как универсалии суть только названия (nomina), не имеющие отношения к реальности. Отсюда прямая линия к тезису М. Тэтчер о том, что нет никакого общества, это всего лишь абстракция, а реальны только мужчины и женщины. Отсюда же – упор англосаксов на эмпирические исследования, слабость в разработке теории: теоретическое обобщение они, как правило, отождествляют с эмпирическим. В то же время нужно сказать, что в водораздельную (между Средневековым и Новым временем, феодализмом и капитализмом) эпоху, т.е. тогда, когда рушились традиционные коллективные формы, индивидуализм становился конкурентным преимуществом в социальной борьбе. Это наглядно демонстрируют не только шекспировские пьесы, но, например, лекции Т. Грановского по истории позднего Средневековья и многое другое.
Ещё одним фактором, обусловливающим динамику английского общества, была слабая институциализация центральной власти, оформившейся в ходе «длинного XVI века» в определённый тип государства (state). Победа Франции в Столетней войне была обусловлена следующим: чтобы восстановиться после страшных поражений (особенно битвы при Азенкуре 1415 г.), короне пришлось активно развивать институциональные аспекты власти (администрация, финансы и т.д.). Отсюда и выросла новоевропейская Франция – высокоинституциализированное государство с тесно связанным с ним господствующим классом. Англия в этом плане была антиподом – слабоинституциализированное государство и неплотно связанный с ним господствующий класс. Позднее это обстоятельство сыграет исключительно важную роль в специфике формирования английского исторического субъекта как североатлантического (одновременно государственного и надгосударственного) и закрытых наднациональных структур мирового согласования и управления с англосаксонским ядром, результаты деятельности которых мы, в частности, расхлёбываем сегодня.
В конце XV в. произошёл ряд кардинальных изменений, два из которых определили судьбу Англии – её превращение из европейского почти аутсайдера, разорённого последними тридцатью годами (1423–1453) Столетней войны (1337–1453) и тридцатилетием войны Роз (1455–1485), в одного из лидеров к концу XVII в. Лишённая после поражения в Столетней войне внешних источников обогащения, английская знать начала выяснять отношения между собой (война Роз), а затем стала искать иные источники внутри страны, а также укреплять страну изнутри.
Первое изменение заключалось в том, что в конце XV в. в очередной раз за несколько тысяч лет была «открыта» Америка. Только на этот раз данное открытие имело серьёзные экономические последствия, и в Европу хлынуло серебро из захваченных испанцами земель. Начала формироваться североатлантическая система, хозяевами которой вначале стали испанцы и, в меньшей степени, португальцы. Однако империя Карла V (I) и его сына Филиппа II, несмотря на наличие заморских владений, не стала морской, это было трансконтинентальное сухопутное образование. А вот бедной ресурсами Англии, находящейся на североатлантической окраине Евразии, формирование североатлантической зоны торговли и нового разделения труда предоставило возможности, которых у неё раньше не было и которых, кстати, не было и у большинства европейских государств в силу их географического положения. Тем более, что, будучи более успешными земледельческими государствами, они в торговле как источнике дохода нуждались меньше.
В связи с появившимся спросом на шерсть английская верхушка решила включиться в формирующийся в Северной Атлантике (и прилегающих морях) мировой рынок. Для этого нужна была земля для разведения овец. На земле сидели крестьяне, сельские общины. Английская знать и в её первых рядах ориентированные на рынок джентри уже с конца XV в. начали насильственно сгонять крестьян с земли, превращая их в нищих, пауперов: «овцы съели людей». Так называемые огораживания были самой настоящей классовой войной верхов против низов, «восстанием элит», растянувшимся до начала XIX в. (активная фаза: XVI – начало XVIII в.). Огораживания, т.е. по сути классовый разбой, стали формой первоначального накопления капитала, некапиталистического по своей сути, на основе которого и развивалось впоследствии собственно капиталистическое накопление.
Отметим: ключевое слово – разбой. Разбой как средство формирования нового английского господствующего класса и одновременно североатлантического геоисторического субъекта.
Однако просто классового разбоя для рывка в дивный новый мир раннего капитализма было недостаточно. Англичане добавили к нему разбой на морях – пиратство, рейдерство на путях из Нового Света в Старый. Первоначальным способом интеграции Англии в мировой рынок был морской разбой – отметим и данный факт международного бандитизма, разбоя, который наряду с классовым разбоем (огораживания) и разбоем государственным (ограбление, погром, по сути, экспроприация католической церкви) стал одним из «трёх китов», на которых Англия «поплыла» в «океан капитализма», со временем заняв в нём лидирующие позиции. Дж. М. Кейнс подсчитал, что добычи Ф. Дрейка – 600 тыс. фунтов – во время рейда по западному побережью Южной Америки, где он нещадно грабил и жёг испанские города, позволило Елизавете I, отказавшейся признать договор между Испанией и Португалией о разделе мира , не только погасить все (!) внешние долги, но ещё и вложить 42 тыс. в Левантскую компанию (венецианцы), а из доходов этой Компании был составлен первоначальный капитал Ост-Индской компании. По подсчётам того же Кейнса, если скромно принять ежегодную норму прибыли за 6,5%, а уровень реинвестирования прибыли за 50%, то 42 тыс. фунтов, инвестированные Елизаветой из награбленного Дрейком в 1580 г., к 1930 г. дали бы иностранных инвестиций на сумму 4,2 млрд фунтов, что и соответствовало действительности . Вот цена и последствия дрейковского грабежа для британского процветания. А фундамент этого процветания – банальный грабеж, «крышуемый» короной.
Дрейк был далеко не единственным «пиратом её величества», да и широкомасштабный морской разбой англичан вовсе не закончился в XVI в., а продолжался и в XVII в., финишировав Г. Морганом. Последний – зловещая, одиозная фигура, представитель древнего валлийского рода , был назначен вице-губернатором Ямайки и оставил после смерти (1688 г.) состояние, которое оценили в 5 тыс. фунтов – 1,2 млн нынешних долларов . Однако для рывка на позиции будущего лидера самого по себе и морского разбоя было недостаточно, необходимо было адекватное организационное оружие – структуры, институты, службы, аппарат власти, управляющий, помимо прочего, и этим разбоем или, если угодно, направляющим его. Здесь помощь пришла, откуда не ждали – из Венеции и Нидерландов.
Связано это оружие со вторым изменением этой эпохи. К концу XV в. Османы существенно затруднили выход венецианцев на Восток – основной источник их торговли и богатства. К тому же португальцы (Вашку да Гама) проложили новый путь в Азию – вокруг Африки, нанеся им, как считали сами венецианцы, огромный ущерб. Наконец, в 1509 г. против венецианцев в Камбрейской лиге объединилась почти вся Европа (включая Ватикан, но исключая Англию), и в 1511 г. Венеция потерпела поражение. От стирания из Истории венецианцев спас подкуп папы Юлия II (первый римский первосвященник, труп которого забальзамировали). Хотя даже в конце XVI в. объём венецианской торговли в два раза превосходил таковой Англии и Франции вместе взятых (3 млн дукатов против 1,5 млн ), весь XVI в. венецианцы чувствовали себя всё менее уютно и стремились найти выход из ловушки, в которую их загоняла История. Их извечный противник генуэзцы свой выход нашли – переместились в Швейцарию. Владельцы швейцарских банков – это наследники генуэзской торгово-финансовой аристократии и отчасти ломбардцев.
В Венеции борьбу за будущее вели две группировки: «старовенецианцы» и «нововенецианцы». Первые считали, что спасение Венеции предполагает установление контроля над Ватиканом и Испанией. Вторые считали это направление бесперспективным, утягивающим в прошлое, и выступали за установление контроля над Нидерландами – страной, удалённой от Испании, но ловко качающей из неё американские богатства и похожей своей «амфибиеподобностью» на Венецию. «Новые» победили, и начался постепенный перенос деловой активности в Нидерланды. Главные позиции в голландском купечестве занимали евреи, как правило, марраны – иберийские евреи, внешне принявшие христианство, но вынужденные тем не менее бежать с Иберийского полуострова.
«До середины XVII в., – пишет С.М. Дубнов, – еврейская колония в Голландии могла бы называться “Новой Испанией” или “Новой Португалией”, так как её составляли исключительно марраны, уходившие от стран инквизиции. Тогда Голландия была сефардским центром. Только со второй половины XVII века усиливается иммиграция ашкеназов» (из Восточной Европы). Как отмечает другой историк еврейского народа, Г. Грец, «только марранские капиталы сделали возможным основание огромных заморских обществ и снаряжение торговых экспедиций» . «Только» – это некоторое преувеличение, однако в целом Грец, а также С.М. Дубнов, В. Зомбарт и Ж. Аттали правы: еврейский капитал сыграл большую и исключительно важную роль в подъёме Нидерландов и Англии, в частности, в создании голландской Ост-Индской компании (1602 г.), Амстердамской биржи, а затем Амстердамского банка (1609). Венецианцам же в этом плане с Нидерландами не повезло. Во-первых, место уже было занято еврейским капиталом, и, хотя у венецианцев не было с евреями никаких противоречий (в самой Венеции еврейское поселение существовало с 1152 г., сюда бежали марраны, один из крупнейших венецианских домов – Липманов – был еврейским), но бизнес есть бизнес, надо было искать другой предел. Взоры венецианцев обратились к Англии. Во-вторых, за те несколько десятилетий, что венецианцы пытались в целом неудачно «оседлать» Голландию, выявилась её геополитическая уязвимость, и это разворачивало южных торгашей опять же в сторону Англии. Тем более, что почву там для себя венецианцы предусмотрительно начали готовить ещё с конца 1520-х годов, т.е. за сотню лет до «десанта». Кстати, именно венецианцы и евреи научили простоватых на тот момент англосаксов играть вдолгую.
Как это часто бывает в Истории, непосредственным поводом (но, разумеется, не причиной) активизации венецианской активности в Англии стал случай. В конце 1520-х годов английский король Генрих VIII Тюдор тщетно добивался от папы разрешения на развод с женой, Екатериной Арагонской. Главный католик не желал этого развода, и Генрих оказался в тупике. И тут находившиеся при его дворе венецианцы дали совет: обратиться, во-первых, к другому церковному иерарху – к настоятелю собора св. Марка в Венеции, который благодаря финансовой мощи торгового города относительно независим от папы; во-вторых, к иудеям, к раввинам, религия которых, как объяснили королю, древнее и в этом смысле авторитетнее христианства и которые благодаря более древней традиции обладают намного большим опытом в матримониальных делах, чем католическая церковь . Вскоре уже два венецианца – Франческо Зорзи, прокуратор собора св. Марка и раввин Марко Рафаэль (его прямой потомок – физик Нильс Бор) – прибыли в Лондон «на помощь» Генриху.
В 1533 г. Екатерину Арагонскую под «идейно-дипломатическим» руководством венецианцев изгнали, и это привело к трём последствиям, которые оказались весьма выгодными не только для части английской знати, но и для венецианцев как самих по себе, так и в качестве нового сегмента, активно интегрировавшегося в английское общество . Во-первых, Генрих разорвал отношения с Римом (акт о супрематии 1534 г.) и начал у себя в стране протестантскую Реформацию; конфискованные земли активно скупались купцами, в том числе неанглийскими (генуэзцы – например, семья Паллавичини, венецианцы, евреи). Так с помощью ещё одного разбоя начала формироваться современная британская олигархия. Во-вторых, венецианцы начали активно влиять на ситуацию в Англии, прежде всего в сферах знания, торговли, разведки. В-третьих, Англия и Испания стали смертельными врагами, войны между которыми длились в течение столетий. Значительную роль в развитии антииспанских настроений Генриха VIII сыграл Зорзи, который организовал разведку английского короля.
В 1546 г. под руководством венецианцев в Кембриджском университете был создан Тринити-колледж – самый крупный и богатый из 31 кембриджского колледжа, сегодня он занимает четвёртое или пятое место в стране по земельным богатствам после королевской семьи, National Trust и англиканской церкви; его декан назначается короной. В колледже училась практически вся британская элита – короли, члены королевской семьи, аристократы, члены семейства Ротшильдов и других финансистов и банкиров. Фундамент всего этого заложили венецианцы, влиявшие, естественно, не только на Тринити-колледж, но и на Кембридж в целом, включая даже некоторые архитектурные черты, например, à la венецианские мосты и мостики через реку Кем.
Венецианский «чужой», поселившийся в «теле» английской знати, довольно быстро стал своим, а точнее «тело» стало совсем «чужим» основной массе населения. Именно венецианцы основали компанию, которая сыграла огромную роль в истории Европы и в превращении Англии в «Венецию размером с Британию», – Ост-Индской. Венецианский след в её и британской истории будет настолько силён, что, когда в 1760–80-е годы в британском парламенте будет проходить борьба противников и сторонников Ост-Индской компании , сторонники станут называть себя «венецианской партией», а британский банк Ост-Индской компании – банк Бэрингов – инсайдеры называли не иначе как «венецианский банк».
Из сказанного выше ясно, что именно наднациональные, надъевропейские в силу этничности и рода занятий (торговля) силы сформировали английский исторический субъект как североатлантический, в перспективе – как мировой, органично влившись в него, тем более что в середине XVII в. благоволивший евреям по идейно-религиозным причинам Кромвель официально разрешил им вернуться в Англию. Впрочем, к этому времени североатлантический геоисторический субъект в основном уже сформировался, и «славная революция» 1689 г. с воцарением Оранской (голландской) династии на английском престоле лишь оформила его. До рождения Великобритании оставалось всего 18 лет.
В моей книге «Капитализм как заговор» (т. I. 1520–1870-е) целую главу – «Английская семёрка, или Как осуществлялась сборка североатлантического геоисторического субъекта» – я посвятил проблеме формирования английского/североатлантического субъекта. Здесь нет нужды пересказывать её содержание. Отмечу лишь семёрку факторов – семь источников, семь составных частей, определивших субъекта, который создал капиталистическую систему с центром в Великобритании – системы создаются субъектами, а не возникают автоматически одна из другой путём филиации. Между двумя системами – временной разрыв, хроноклазм, который заполняет определённый субъект-демиург новой системы. Итак, факторы.
Первый – это специфика английской монархии и знати, господствующего слоя и феномен Сити. Второй – протестантизм, который в силу своей идейно-культурной простоты великолепно лёг на английские традиции индивидуализма, столь ярко отразившиеся в номинализме Оккама. Третий – политическая и интеллектуальная традиция Венеции. Четвёртый – деятельность еврейского торгового и ростовщического капитала. Пятый – международно-криминальный аспект первоначального накопления, государственно организованный бандитизм – пиратство, рейдерство; недаром Елизавету I называли piracy queen – «королева пиратства» (не пиратов, а именно пиратства, что круче). Шестой – роль тайной войны, а следовательно, спецслужб, разведки и шпионажа в становлении и победах английской монархии во второй половине XVI в.; можно без преувеличения сказать, что именно английские спецслужбы в критические моменты правления спасли Елизавету и елизаветинскую Англию. Седьмой – латентная деятельность тайных обществ в XVII в., прежде всего розенкрейцеров.
О роли протестантизма, который навёл мосты с иудаизмом (выход «на сцену» колена Данова?) и англиканства, которое практически противопоставило английского короля папе римскому и всей католической Европе, а по сути - романо-германской цивилизации, уже было сказано, равно как и о роли еврейского капитала (из последних работ об этой роли в создании – задолго до всяких Ротшильдов – североатлантического субъекта особенно убедителен Ж. Аттали). Говоря об Ост-индской компании, сыгравшей огромную роль в истории Великобритании, Британской империи и Запада, необходимо подчеркнуть, что этот симбиоз государства, частной компании и морского криминала – квинтэссенция североатлантической геоисторической субъектности.
Этот симбиоз даст свои плоды в XIX в., когда, как отмечают историки, посредством Ост-Индской компании британский королевский дом станет одним из крупнейших наркоторговцев мира, поддерживая торговлю оружием и опиумную торговлю, сажая таким образом «на иглу» миллионы китайцев. Ост-Индская компания – яркое воплощение соединения короны, знати, пиратов и венецианцев: английская Ост-Индская компания («венецианская рука в английской перчатке» – А. Чайткин) была создана по инициативе венецианцев в 1600 г. Английская и голландская Ост-Индская компании в течение всего XVII в. наращивали объёмы торговли, тогда как сами венецианцы всё больше занимались не торговлей, а финансовыми спекуляциями, что напоминает, по крайней мере внешне, сегодняшние хедж-фонды.
Ну и, наконец, о разведке. Здесь в который раз мы наталкиваемся на венецианцев, сыгравших значительную, но не афишируемую роль в создании английской разведки и её сети в Европе. Они поставили на службу новому «месту прописки» свою изощрённую разведку с её уникальным тысячелетним опытом, об опыте политических интриг и организации заговоров венецианской верхушки и говорить не стоит. «Ни одно европейское правительство не было вовлечено в мрачный мир интриг так глубоко, как правительство светлейшей республики. Каждое посольство и даже каждая иностранная семья были буквально нашпигованы венецианскими агентами, сообщавшими непосредственно страшному Совету десяти во всех подробностях о приходах и уходах, о вскрытых письмах и подслушанных разговорах.
Специальная слежка велась за наиболее известными куртизанками; некоторые из них состояли на жалованьи государства за то, что сообщали содержание разговоров в постели, могущих представлять интерес для шантажа и других целей». На венецианцев работали, естественно, не только куртизанки, но представители различных слоев населения Европы – от аристократии до прислуги. Так, одна из служанок английской королевы Марии, дочери Генриха VIII и жены Филиппа II Испанского, была осведомительницей посла Венеции в Лондоне Мишеля. Полученная из разных стран информация стекалась в Венецию, в Совет десяти, который «предпочитал исполнять наиболее отвратительные свои обязанности тайно».
Центром подготовки интеллектуальных, идейных и разведывательных кадров был всё тот же Кембридж, особенно Тринити-колледж. Задачей Кембриджа всегда было готовить интеллектуальную элиту и определять интеллектуальную (идеологическую) повестку дня – это было так уже в XVI в. благодаря мощному интеллектуальному влиянию венецианцев и той поддержке, которую они получили от некоторых представителей английской знати, в частности от семьи Сесилов. П. Джонсон писал по этому поводу: «Большинство по-настоящему могущественных сил, как правило, ускользают от взглядов исследователей – именно потому, что им удаётся представить себя носителями национальных интересов или выразителями мнения большинства. Выдающимся случаем был “Кембриджский интерес” середины XVI в. – протестантский, но не кальвинистский; гуманистический, но вместе с тем епископальный и роялистский; в течение полустолетия им умно руководил Уильям Сесил, лорд Бёрли» – одна из центральных фигур английской разведки и контрразведки, затмевающая даже Уолсингема.
Хочу особо подчеркнуть мысль П. Джонсона о том, что большинство могущественных сил, оперирующих на надгосударственном, мировом уровне, скрываются от взглядов учёных и вообще наблюдателей и современников, умело представляя себя выразителями интересов государственного уровня, причём не меньшинства, коим они являются, а большинства, а потому не являются объектом исследования, как бы исчезают. Позднее мы вернёмся к этому трюку или, если угодно, схеме.
Венецианцы также в определённой степени переформатировали и отношение английских верхов к низам, оно стало более жестоким. Впрочем, и в этом плане венецианская «наука» легла на подготовленную почву. Английская знать XII–XV вв., сформированная норманнским завоеванием, традиционно крайне жестоко относилась к низам, к простонародью: национальное по форме, классовое по содержанию, как сказал бы И.В. Сталин. Можно сказать, что венецианцы «интеллектуально» обосновали такое отношение, которое впоследствии проявится, например, в 70 тыс. казнённых за бродяжничество при многожёнце Генрихе VIII, да и дочурка Елизавета I не сильно отставала.
Вся семёрка факторов сборки североатлантического геоисторического субъекта, скрывшегося за английским, была собрана воедино, закольцована одним суперфактором – Сити, сыгравшим роль толкиновского Кольца Всевластия. Выше в тексте Сити был помещён в фактор № 1 вместе со спецификой английской знати и английского государства XVI–XVII вв. Формально это так, содержательно же Сити («квадратная миля») не только много старше современного государства (modern state) Тюдоров и Стюартов, но в известном смысле охватывает все семь факторов, замыкая их в некую Матрицу. Сити явился выражением симбиоза всей семёрки факторов, их хранилищем и мотором одновременно.
После битвы при Гастингсе (1066 г.), в которой саксы потерпели поражение от норманнов (нормандцев), их король Харольд и его братья Гирт и Леофвин погибли, а герцог Вильгельм Нормандский стал новым королём Англии. После этого население страны, все территории утратили свои права, но не Сити – его это не коснулось. Сити сохранил свой фригольд – право на безусловное владение землёй, древние свободы и ополчение. Даже король должен был сдавать оружие перед тем, как войти в Сити (сегодня королева может свободно войти в Сити как частное лицо, но как монарх она может войти только будучи введённой на территорию квадратной мили лорд-мэром Лондона – не путать его с мэром Лондона). К моменту коронации Ричарда Львиное Сердце в 1189 г. это уже была мощная корпорация. «В многовековой британской политической системе Сити оставался крепостью, о которую разбивались волны истории, превратившие всё остальное в национальное государство. […] В известном смысле политическая система Великобритании происходит от Лондонской городской корпорации (City of London Corporation)», а не наоборот."
При Елизавете I было казнено порядка 89 000 человек. Уличённых в государственной измене казнили с максимальной жестокостью, которая впервые была применена 1 июня 1571 года к лидеру католиков доктору Джону Стори (1504—1571). Предписание по этому поводу было таково: «Изменника доставить к месту казни, где повесить его за шею и вынуть из петли полуживым. Затем отрезать ему детородные части, выпустить ему внутренности и сжечь их. С тем, чтобы его преступление стало особенно ужасающим для зрителей, палачу, вырвав у него сердце, показать его людям и объявить — вот сердце изменника! Затем отрубить ему руку, а тело четвертовать. После этого голову и части тела выставить в каком-либо людном месте». Такими людными местами являлись ворота Сити, Лондонский мост или Вестминстер-Холл.
Повешение в Англии применялось столь частно и повсеместно, что виселицы и перекладины для экзекуций использовали как примету в первых английских путеводителях, а Лондон с предместьями вообще прозвали «городом виселиц». Порой виселицы были разборными: их сооружали неподалеку от места преступления, дабы обыватели наблюдали торжество правосудия.
Пиратов казнили на северном берегу Темзы у «Пристани казней» в Уэппинге, оставляя тела на виселице опущенными до уровня воды, пока три прилива не обмывали их.
Лёха Андреев. Для создания главной антиутопии 20-го века понадобился наш инженер Замятин, который в 1916 году поехал в Англию на постройку ледокола, и как тот лесковский Левша, изрядно охренел от грохота британской машинерии. После чего и написал свой роман «Мы», где ружья кирпичом не чистят и всё работает так идеально, что прямо тошнит. Английским подмастерьям Хаксли и Оруэллу оставалось только копировать эту русскую наблюдательность.
В школе изучать надо именно Замятина, с понятным объяснением — посмотрите, дети, как русский человек увидел адский Лондон будущего.
warptalon: Английская культура началась с misha_makferson: В реальности англичане жили в жутко сословном обществе где высшие классы открыто презирали низшие, 90% земли принадлежало лендлордам ещё в 20 веке, англичан (впрочем и шотландцев тоже) массово сгоняли с земли, а согнанных с земли загоняли в работные дома. И что? И ничего. Собирали манатки и уезжали в эмиграцию (за свои деньги кстати). Восстаний масштаба пугачевщины в Британии после Средних веков не было. Да англичане даже не рабы, а вообще биороботы.Андрей Парибок. Английская элита умная и злобная склонная к намеренно воспроизводимой в условиях всяких итонов психопатологии. Корпоративный дух безмерен, как и презрение к народу. Злополучные обычные англичане разбежались по всему свету, только бы подальше от носителей пош-акцента.
Я восхищен меткостью наблюдения, что европейские понятие и идея "народа" (с их реальностью) к англосаксонскому варианту Большой Западной цивилизации не применимо (народы были или до сих пор есть в западноевропейском и восточноевропейском вариантах этой цивилизации БЗ. Венгры, испанцы, русские, грузины - народы). А у англосаксов скорее население, понемногу выталкиваемое в чернь. Это отчетливо видно в британском флоте: офицеры-господа и матросня-чернь.
Отсутствие народа в частности проявилось в рудиментарности "английской народной музыки" В отличие от испанской, венгерской и пр., не говоря уж о нашей, немецкой и французской.
Ставшая хорошо узнаваемой отговорка "это другое" могла быть придумана и пущена в ход, конечно, никак не европейцами, но именно англосаксами, в чьей интеллектуальной традиции давно закрепился номинализм, в котором, в частности, старались обосновать нереальность общего. А отсюда до отказа видеть общее, даже существенное - полшага.
Пришло на ум, почему англосаксонский вариант БЗ цивилизации делает такой гигантский акцент на науке в ихнем смысле, то есть science. По-европейски это Naturwissenschaften. Акцент и упор на эти области (естественнонаучного) знания облегчает им задачу задвинуть гуманитарное и социальное знание в тень, маргинализировать и опошлить его. А это требуется для того чтобы спокойненько, с чистой не душой, а чистой бездушностью игнорировать различия культур, ментальностей и цивилизаций. Ср. по контрасту всегдашнее главенство гуманитарных предметов в китайской цивилизации.
Завершаю работу над переводом книги Оберхаммера "Структуры йоговской медитации". До чего приятно иметь дело с немецким языком, со сложным синтаксисом, с чисто европейским мышлением! Русский и немецкий - братья навек. Для философии в общем лучше подходит немецкий, но у русского есть тоже ряд выигрышных черт, в частности, множество причастий и два деепричастия, чем немецкий не может похвалиться.
А факт, что в Индии знают именно английский язык, не знают европейских, в том числе и современные философы-индийцы, а также почти что монополия английского языка в нынешней философской индологии (утратившей из-за этого почти всю философскость) - не что иное, как ТРАГЕДИЯ ИНДОЛОГИИ И КУЛЬТУРЫ.
И гордиться Федором Ипполитовичем Щербатским пора перестать. Совсем напрасно он писал на английском. Мотивы-то всем понятны. Но содержанию это страшно вредило. Ратовать за переход от филологического к философскому освоению индийской мысли - и при этом избрать немыслящую среду английского языка. Это ли не кричащее противоречие?.
Пока завтракаю, сыночек смотрит мультики. Реклама прерывает их английскими мультиками. Квакающие звуки этого гнусного наречия вызывают у меня бешенство. Даже не рептилии. Амфибии. НЕ БУДЕТ у меня Тёмочка учить эту пакость и даже привыкать к ней.
Есть же другие языки, тоже гадко звучащие, но не связанные ни с какой политикой. Голландский, к примеру, заметно хуже английского.