Общество противоестественной иерархии
"Современный демократический мир основан на сетевой структуре. Это политическое устройство имеет своим началом разветвлённую сеть революционных ячеек, созданных ещё Кальвином для разрушения традиционного мира. На тех же сетевых принципах была выстроена Америка. При помощи целого ряда революций эта политическая система, названная демократической (конгломерат политических партий, анклавов и всевозможных сект под управлением парламентов), распространилась на весь мир. Она действительно показала свою эффективность. С помощью сетевых структур оказалось чрезвычайно удобно управлять людьми и держать общество под контролем." Владимир Можегов.
"Однако, традиционное общество строилось совсем по другому принципу. Это была пирамидальная структура страт, где крестьянство кормило страну, воинство защищало её, а личность короля, как образ отца большого семейства, связывала всё воедино.
Всякое общество, в основе которого лежит идеал истины (как правило, общество религиозное), строится по принципу иерархии. Как иерархична всякая подлинная культура, всякая этическая система. Как иерархичны по своей природе всякая личность, семья, космос.
Заметим, что и сегодняшнее «демократическое общество» Запада, внешне антииерархичное, имеет скрытую (впрочем, не слишком глубоко) иерархическую природу. Хотя все естественные иерархии (культуры, духовности, традиции) при демократии предельно размыты, одну-единственную иерархию демократия всё же легитимирует. Это – иерархия денег, финансовой аристократии. Современным либеральным обществом управляет сословие денежной аристократии («брахманы»), которой удобно оставаться в тени, разыгрывая перед толпой демократического плебса («вайши») ярмарочную буффонаду выборов. Держать толпу в повиновении помогают обслуживающие систему интеллектуалы, управленцы, наконец, силовые структуры («кшатрии»). Иными словами, современное демократическое общество — это не столько антииерархичное общество, сколько общество противоестественной иерархии.
Похожую сословную (классовую) природу имел и СССР. Высшим сословием (гегемоном) советского общества официально был признан пролетариат, фактически же оно управлялось классом партийной номенклатуры. Следующим в иерархии располагался привилегированный класс «лучших людей», в который входили учёные, писатели, легендарные генералы, герои труда и т.д. Это были вполне сложившиеся сословия. Причём к середине 1930-х годов класс «лучших людей» был уже вполне обуржуазившимся: имел прислугу, прекрасное снабжение и т.д. Наконец, внизу иерархической лестницы располагался простой народ — рабочие и крестьяне; замыкала пирамиду каста «неприкасаемых» — «зека».
Однако ж, в СССР работала система социальных лифтов: вчерашний крестьянин мог, выучившись, стать учёным и генералом. Советские «кшатрии» воспитывались в идее служения (хорошо или плохо — другой вопрос). И, вообще строй СССР отчасти напоминал систему Платона, а ещё более — систему Византии (внимательное изучение которой вновь начинается в 1930-е годы).
Ту же кастовую, но доведённую до абсурда природу (гремучую смесь советско-либеральных каст) имеет и сегодняшняя РФ. Нынешняя государственная элита, состоящая из уродливых выкидышей советской системы, влачит духовно жалкое, внутренне расколотое существование. С одной стороны, безуспешно пытаясь встроиться в мир капиталистической иерархии (который ее отторгает), а с другой — вынужденно подчиняясь эгрегору традиционного Русского государства, который переварил большевиков, и, несомненно, переварит и их.
Итак, все разговоры об «антииерархическом государстве» или «нейтральном обществе» есть чистой воды демагогия. Традиционная кастовая система (брахманы — кшатрии — вайши) оставалась неизменной на протяжении всей истории человечества, остаётся (пусть и в предельно искаженном, перевёрнутом с ног на голову виде) такой и сегодня.
Что в принципе не должно нас смущать. При всём противоестественном безумии современных «каст», сама идея общественных иерархий естественна и нормальна. Равенства в природе не существует. Именно разность потенциалов (то есть неравенство) создаёт ток жизни. Когда же все потенциалы равны, жизнь умирает. Вернуться к нормальному положению вещей можно, только восстановив нормальную общественную иерархию, приведя её в соответствие с духовной иерархией ценностей."
ТГ LogicaSocialis. В свое время, уже довольно давно, я читал и цитировал статью Хабермаса про американских и немецких неоконсерваторов. Там по всему выходило, что американские — это такие либералы с традиционными культурными вкусами, а немецкие — просто отстой, фашисты недоденацифицированные.
Но там была хорошая формула, хотя статья скорее гнусная, как и у всех левых публичных мыслителей, написанная в жанре публичного доноса. Отчасти это объясняется тяжелыми условиями ФРГ, там правые особенно тоже не церемонились, и Хабермас об этом помнил, и его читатели. Так вот, формула, которую я в точности не помню, но помню смысл, содержала "да - нет" современном обществу и современной культуре. И если говорить грубо, то можно ли сохранить или развить модерн, говоря решительно "нет" современной культуре.
Этот тот вопрос, который у нас сейчас стараются не ставить.
Мб несколько месяцев или даже лет это будет возможно.
А потом вернуться к нему придется.
Поверхностным образом это выглядит довольно плоско: вот у вас есть слой — носитель модернизации. И мало этого, то есть мало того, что он носитель, так еще эта модернизация вам нужна. И даже это не так страшно. Она вам нужна и вы об этом знаете. То есть вы понимаете, что есть разница между обычным замшелым технарем, которого выучили кунштюкам, и он их исполняет. Поэтому у вас летают самолеты и даже появляется временами оружие, основанное на новых, неизвестных науке физических принципах. И всем хорошо. Технарь вполне лоялен, а его культурные запросы удовлетворяются такими же замшелыми культуртрегерами. Но тут у вас закрадывается мысль, переходящая в понимание, что вы кажется опять прозевали какой-то перелом или переход, так что у вас не то чтобы не хватает специалистов для производства новых техник и технологий, а даже не хватает специалистов чтобы украсть их в другом месте. И самое поганое, что вот это вот все производится в такой культурной среде, которая ничего, кроме отвращения, у человека здорового и полноценного, живущего в соответствии с заветами предков, наскоро сконструированными в ближайшей пивной за небольшой грант, вызвать не могут.
И что делать?
Сказать да так называемой современной культуре совершенно невозможно.
А сказать нет ускоренному модерну тоже совершенно невозможно.
Лучше всего было бы умереть во сне, но это не наш метод.
Игорь Шафаревич. «Труд всё более удаляется от своей цели, то есть смысла, В своей работе люди большей частью не соприкасаются ни с чем живым. Ритм их труда, стиль жизни подчиняются технике. Человек зависит не от себя, а от какой-то внешней силы. Воду он приносит не из колодца, она кем-то подается в водопроводный кран. Он согревается, не топя печку, — кто-то греет его дом кипятком или паром. Он родится не дома, а в больнице и умирает в больнице, где его не провожают священник и близкие. Личные отношения учитель-ученик или врач-пациент растворяются в многолюдных школах и громадных больницах. Жизнь людей стандартизируется как массовое производство. Исчезает национальный стиль архитектуры (Новый Арбат неотличим от набережной Гаваны или улицы Сан-Паулу).
Люди, живущие на противоположных точках земного шара, оказываются неотличимо одинаково одетыми. Газеты прививают человеку стандартный средний язык, а радио убивает местные говоры. Людей всему учит общество. Подростки учатся в кино, как надо целоваться, а на порнофильмах — и более интимному поведению. Человеку трудно ответить — что же такое он сам?…
Человек всё больше исключается из природных условий, помещается в искусственные. Яркое освещение улиц вырывает его из цикла день-ночь, комфортабельные дома и транспорт — из цикла зима-лето. Даже пространство все больше исчезает из жизни: чтобы добраться из Москвы в Ленинград или Нью-Йорк, надо затратить примерно одинаковое время.
Исчезает дом как место, с которым связаны традиции и семейные чувства. Ле Корбюзье говорил, что дом — это «машина для жилья». Он предлагал разрушить исторический центр Парижа (и Москвы тоже), ибо он построен хаотически, без плана (в Москве это в значительной мере удалось).
Беспочвенность этой цивилизации облегчает её пересадку на новую территорию, её экспансию. По словам Ганса Фрейера, для того чтобы утвердиться на новой почве, такая цивилизация совсем не обязательно должна там вырасти. «Одно-два поколения нужны, чтобы электрифицировать, перевести на международные индустриальные рельсы страну, жившую тысячелетней традицией».
Владимир Можегов. Шафаревич указывает единственно возможный, остающийся цивилизации выход: положить предел безумной гонке, «перейти от развития, основанного на постоянном росте, к стабильному стилю существования», заменить бэконовский принцип «покорения природы» противоположным принципом: «покорения техники». Иными словами, спасти нас может только обуздание прогрессизма и поиск нового равновесия между Традицией и Модерном.
Владимир Варава. Блистательный русский философ Евгений Трубецкой, автор философского шедевра «Смысл жизни» в статье 1916 г. «Два мира в древнерусской иконописи» писал о «падении русской иконописи», о «забвении иконы».
Причина – «глубокое духовное падение», «беспросветное духовное мещанство, которое надвинулось на современный мир». Это духовное мещанство, не ведающее глубины, но лишь житейскую середину, характеризуется им так:
«Повсюду угасание жизни духовной коренится в той победе мещанства, которая обуславливается возрастанием житейского благополучия. Чем больше этого благополучия и комфорта в земной обстановке человека, тем меньше он ощущает влечения к запредельному. И тем больше он наклонен к спокойному, удобному нейтралитету между добром и злом». Когда на землю явились «безопасность, удобство и комфорт», то вместе с ним и «сон духовный».
Но мещанство, считает Трубецкой, не так безобидно. Оно порождает две вещи: во-первых, «из недр его рождается кровавые преступления и войны»; во-вторых, и это самое страшное:
«Комфорт рождает предателей. Продажа собственной души и родины за тридцать серебренников».
Вот куда ведет «мещанский идеал сытого довольства», повсеместное господство которого Трубецкой увидел в 1916 г. Но вместе с этим «уже начинается окрыление тех душ, которым постыл пресмыкание нашей червеобразной формы существования».
И поэтому война, и вот он духовный смысл войны, определяемый Трубецким так:
«В том духовном подъеме, который явился в мир с началом войны, мы видели этот горний полет людей, приносивших величайшую из жертв, отдавших за ближнего и достояние, и жизнь, и самую душу. И если теперь некоторые ослабели, до другие напротив, окрепли для высшего подвига».
Все это про наше время, про нынешнюю ситуацию в России.
Но главное, чем завершает статью Трубецкой, и что это очень важно для современного состояния наших сограждан, это его такой духовный призыв, вера в Россию:
«Чтобы не унывать и до конца бороться, нам нужно носить перед собой эту хоругвь, где с красою небес сочетается солнечный лик прославленной святой России.
Да будет это предзнаменованием нового великого периода нашей истории».
Никита Сюндюков. В постановке «Братьев Карамазовых» в МДТ принято одно очень удачное сценическое решение. Спектакль начинается с перехода Алёши из пространства монастыря — тёмного, пустого, одинокого — в пространство карамазовщины — липкое, скабрёзное, скандальное. И заканчивается зеркально — возвращением Алёши в монастырь. Алешу провожают беснующиеся Карамазовы, которые остались по ту сторону — провожают кабацкими песнями и плясками. Монастырское уединение отделено от карамазовского смрада сплошной чёрной стеной.
А где-то в середине своего пребывания в карамазовщине Алёша восклицает: «Это черт знает что такое! Тут ничего не разберёшь!». Играет та же самая кабацкая музыка.
Мне это все страшно напомнило сцену из одного старого советского, насквозь пропагандистского, конечно, фильма «Ярость», про Гражданскую войну. Там в финале красный матрос по партийному заданию притворяется белым офицером, едет в Крым, в самое сосредоточение врангельских войск, и оказывается в варьете на званом ужине среди прочих белых офицеров. Он видит скабрёзные улыбки, смешки в духе «у нас-то ещё ничего, бабенки хорошие остались, это у красных одни мужеподобные коровы», видит развратных певичек, видит пьянство «белой кости», страшную пошлость, «хруст французской булки». И такое отвращение берет нашего красного матроса, такая ненависть к этому «аристократическому» разгулу, что он не выдерживает, бьет сидящего по соседству офицера в морду, вытаскивает револьвер и пускается в бега. Его, разумеется, догоняют. И все это — под гам кабацких песен.
Или вот, например, «Гибель богов» Висконти. Об экономическом фундаменте нацистского режима, насквозь прогнившей зажиточной буржуазии, со скуки балующейся сексуальными извращениями под звуки, правда, уже не кабацких песен, но высокой классической музыки. А эффект — тот же: отвращение, желание перестрелять всех этих заплывших жиром своего самомнения «господ».
Карамазовы проливают свет на это нравственное содержание революции, на бунт против пошлости и скабрезности, законсервировавших себя в янтаре; но одновременно — проливает свет и на то, что революция — желание сузить человека, выпрямить по линеечке, чтобы не было больше этой карамазовщины и бесовщины; чтобы «черть-те знает что такое» обратилось в четкую, прямолинейную мораль…
Максим Медоваров. На курсе теории и методологии истории я уже десять лет не зря даю студентам раннюю статью Флоренского "О цели и смысле прогресса". Она обязательна для формирования мышления историка и со всей резкостью ставит важнейшую дилемму.
С одной стороны, если бы люди жили целиком в рамках Традиции, органично и иерархично, это был бы рай на земле. Но люди греховны и своевольны. Они не хотят жить правильно. Поэтому утопии не сбываются. Поэтому цель консерватора - не строить утопию, а бороться с грехами здесь то сейчас и пропалывать сорняки общества, пока они не разрослись и не превратили мир в ад.
С другой стороны, люди своевольно хотели бы жить абсолютно изолированно, на основе человекобожия. На это направлен весь Модерн с его либерализмом и анархизмом. В пределе это означало бы злобу индивидов друг против друга и их взаимное уничтожение. Люди не могут так жить, не выдерживают, обращаются к неким формам коллективности и солидарности.
Итого: люди могут, но не хотят жить райски, люди хотят, но не могут жить адски. Человечество тысячелетиями зависает в межеумочном состоянии.
Выйти из него плавно невозможно, говорит Флоренский. Можно только совершить скачок, который изменит природу человека. Этот скачок - Конец света, долгожданное избавление. Поэтому историческая перспектива обязана быть эсхатологичной.
Хельмут Мольтке. «Вечный мир – всего лишь мечта, и отнюдь не прекрасная. Без войны мир скатился бы к материализму.»
Александр Бовдунов. У румынского поэта, теолога и философа Никифора Крайника есть написанное в годы заключения после окончания Второй мировой стихотворение, которое называется "Молитва о мире". Оно начинается с аллюзий на Рождественскую службу: хор ангелов и открытые врата небес. И мы знаем из Евангелия от Луки, что ангелы поют именно о мире: "Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!". Однако о каком мире просит поэт?:
"Молю тебя, о Боже, дай мне мир Твой,
Что трусов обращал в Твоих пророков,
Их укрепляя смелой жизни током.
Молю тебя о Боже, дай мне мир Твой.
Мир мира кровью щедро поливают,
Он прорастает новою враждой.
Но в каждой твари — отсвет Рая Твой
Всепобеждающие скорби побеждает,
Мир мира кровью щедро поливают."
📌Есть мир этого падшего мира. Мир как состояние без войны. Он относителен, как относителен и сам свет, и возможен только благодаря войне, добывается и укрепляется силой, взрастает на крови, и неизбежно порождает новые раздоры. Так или иначе этот мир невозможен без кровопролития.
📌И есть иной мир, тот о котором говорит Христос в Евангелии от Иоанна - "Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир даёт, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается". Этот внутренний мир - "Отсвет Рая" - укрепляет и возвышает человека, несмотря ни на какие внешние обстоятельства. Именно такого мира хочется пожелать всем нам на Рождество, единственного крепкого мира.
"Однако, традиционное общество строилось совсем по другому принципу. Это была пирамидальная структура страт, где крестьянство кормило страну, воинство защищало её, а личность короля, как образ отца большого семейства, связывала всё воедино.
Всякое общество, в основе которого лежит идеал истины (как правило, общество религиозное), строится по принципу иерархии. Как иерархична всякая подлинная культура, всякая этическая система. Как иерархичны по своей природе всякая личность, семья, космос.
Заметим, что и сегодняшнее «демократическое общество» Запада, внешне антииерархичное, имеет скрытую (впрочем, не слишком глубоко) иерархическую природу. Хотя все естественные иерархии (культуры, духовности, традиции) при демократии предельно размыты, одну-единственную иерархию демократия всё же легитимирует. Это – иерархия денег, финансовой аристократии. Современным либеральным обществом управляет сословие денежной аристократии («брахманы»), которой удобно оставаться в тени, разыгрывая перед толпой демократического плебса («вайши») ярмарочную буффонаду выборов. Держать толпу в повиновении помогают обслуживающие систему интеллектуалы, управленцы, наконец, силовые структуры («кшатрии»). Иными словами, современное демократическое общество — это не столько антииерархичное общество, сколько общество противоестественной иерархии.
Похожую сословную (классовую) природу имел и СССР. Высшим сословием (гегемоном) советского общества официально был признан пролетариат, фактически же оно управлялось классом партийной номенклатуры. Следующим в иерархии располагался привилегированный класс «лучших людей», в который входили учёные, писатели, легендарные генералы, герои труда и т.д. Это были вполне сложившиеся сословия. Причём к середине 1930-х годов класс «лучших людей» был уже вполне обуржуазившимся: имел прислугу, прекрасное снабжение и т.д. Наконец, внизу иерархической лестницы располагался простой народ — рабочие и крестьяне; замыкала пирамиду каста «неприкасаемых» — «зека».
Однако ж, в СССР работала система социальных лифтов: вчерашний крестьянин мог, выучившись, стать учёным и генералом. Советские «кшатрии» воспитывались в идее служения (хорошо или плохо — другой вопрос). И, вообще строй СССР отчасти напоминал систему Платона, а ещё более — систему Византии (внимательное изучение которой вновь начинается в 1930-е годы).
Ту же кастовую, но доведённую до абсурда природу (гремучую смесь советско-либеральных каст) имеет и сегодняшняя РФ. Нынешняя государственная элита, состоящая из уродливых выкидышей советской системы, влачит духовно жалкое, внутренне расколотое существование. С одной стороны, безуспешно пытаясь встроиться в мир капиталистической иерархии (который ее отторгает), а с другой — вынужденно подчиняясь эгрегору традиционного Русского государства, который переварил большевиков, и, несомненно, переварит и их.
Итак, все разговоры об «антииерархическом государстве» или «нейтральном обществе» есть чистой воды демагогия. Традиционная кастовая система (брахманы — кшатрии — вайши) оставалась неизменной на протяжении всей истории человечества, остаётся (пусть и в предельно искаженном, перевёрнутом с ног на голову виде) такой и сегодня.
Что в принципе не должно нас смущать. При всём противоестественном безумии современных «каст», сама идея общественных иерархий естественна и нормальна. Равенства в природе не существует. Именно разность потенциалов (то есть неравенство) создаёт ток жизни. Когда же все потенциалы равны, жизнь умирает. Вернуться к нормальному положению вещей можно, только восстановив нормальную общественную иерархию, приведя её в соответствие с духовной иерархией ценностей."
ТГ LogicaSocialis. В свое время, уже довольно давно, я читал и цитировал статью Хабермаса про американских и немецких неоконсерваторов. Там по всему выходило, что американские — это такие либералы с традиционными культурными вкусами, а немецкие — просто отстой, фашисты недоденацифицированные.
Но там была хорошая формула, хотя статья скорее гнусная, как и у всех левых публичных мыслителей, написанная в жанре публичного доноса. Отчасти это объясняется тяжелыми условиями ФРГ, там правые особенно тоже не церемонились, и Хабермас об этом помнил, и его читатели. Так вот, формула, которую я в точности не помню, но помню смысл, содержала "да - нет" современном обществу и современной культуре. И если говорить грубо, то можно ли сохранить или развить модерн, говоря решительно "нет" современной культуре.
Этот тот вопрос, который у нас сейчас стараются не ставить.
Мб несколько месяцев или даже лет это будет возможно.
А потом вернуться к нему придется.
Поверхностным образом это выглядит довольно плоско: вот у вас есть слой — носитель модернизации. И мало этого, то есть мало того, что он носитель, так еще эта модернизация вам нужна. И даже это не так страшно. Она вам нужна и вы об этом знаете. То есть вы понимаете, что есть разница между обычным замшелым технарем, которого выучили кунштюкам, и он их исполняет. Поэтому у вас летают самолеты и даже появляется временами оружие, основанное на новых, неизвестных науке физических принципах. И всем хорошо. Технарь вполне лоялен, а его культурные запросы удовлетворяются такими же замшелыми культуртрегерами. Но тут у вас закрадывается мысль, переходящая в понимание, что вы кажется опять прозевали какой-то перелом или переход, так что у вас не то чтобы не хватает специалистов для производства новых техник и технологий, а даже не хватает специалистов чтобы украсть их в другом месте. И самое поганое, что вот это вот все производится в такой культурной среде, которая ничего, кроме отвращения, у человека здорового и полноценного, живущего в соответствии с заветами предков, наскоро сконструированными в ближайшей пивной за небольшой грант, вызвать не могут.
И что делать?
Сказать да так называемой современной культуре совершенно невозможно.
А сказать нет ускоренному модерну тоже совершенно невозможно.
Лучше всего было бы умереть во сне, но это не наш метод.
Игорь Шафаревич. «Труд всё более удаляется от своей цели, то есть смысла, В своей работе люди большей частью не соприкасаются ни с чем живым. Ритм их труда, стиль жизни подчиняются технике. Человек зависит не от себя, а от какой-то внешней силы. Воду он приносит не из колодца, она кем-то подается в водопроводный кран. Он согревается, не топя печку, — кто-то греет его дом кипятком или паром. Он родится не дома, а в больнице и умирает в больнице, где его не провожают священник и близкие. Личные отношения учитель-ученик или врач-пациент растворяются в многолюдных школах и громадных больницах. Жизнь людей стандартизируется как массовое производство. Исчезает национальный стиль архитектуры (Новый Арбат неотличим от набережной Гаваны или улицы Сан-Паулу).
Люди, живущие на противоположных точках земного шара, оказываются неотличимо одинаково одетыми. Газеты прививают человеку стандартный средний язык, а радио убивает местные говоры. Людей всему учит общество. Подростки учатся в кино, как надо целоваться, а на порнофильмах — и более интимному поведению. Человеку трудно ответить — что же такое он сам?…
Человек всё больше исключается из природных условий, помещается в искусственные. Яркое освещение улиц вырывает его из цикла день-ночь, комфортабельные дома и транспорт — из цикла зима-лето. Даже пространство все больше исчезает из жизни: чтобы добраться из Москвы в Ленинград или Нью-Йорк, надо затратить примерно одинаковое время.
Исчезает дом как место, с которым связаны традиции и семейные чувства. Ле Корбюзье говорил, что дом — это «машина для жилья». Он предлагал разрушить исторический центр Парижа (и Москвы тоже), ибо он построен хаотически, без плана (в Москве это в значительной мере удалось).
Беспочвенность этой цивилизации облегчает её пересадку на новую территорию, её экспансию. По словам Ганса Фрейера, для того чтобы утвердиться на новой почве, такая цивилизация совсем не обязательно должна там вырасти. «Одно-два поколения нужны, чтобы электрифицировать, перевести на международные индустриальные рельсы страну, жившую тысячелетней традицией».
Владимир Можегов. Шафаревич указывает единственно возможный, остающийся цивилизации выход: положить предел безумной гонке, «перейти от развития, основанного на постоянном росте, к стабильному стилю существования», заменить бэконовский принцип «покорения природы» противоположным принципом: «покорения техники». Иными словами, спасти нас может только обуздание прогрессизма и поиск нового равновесия между Традицией и Модерном.
Владимир Варава. Блистательный русский философ Евгений Трубецкой, автор философского шедевра «Смысл жизни» в статье 1916 г. «Два мира в древнерусской иконописи» писал о «падении русской иконописи», о «забвении иконы».
Причина – «глубокое духовное падение», «беспросветное духовное мещанство, которое надвинулось на современный мир». Это духовное мещанство, не ведающее глубины, но лишь житейскую середину, характеризуется им так:
«Повсюду угасание жизни духовной коренится в той победе мещанства, которая обуславливается возрастанием житейского благополучия. Чем больше этого благополучия и комфорта в земной обстановке человека, тем меньше он ощущает влечения к запредельному. И тем больше он наклонен к спокойному, удобному нейтралитету между добром и злом». Когда на землю явились «безопасность, удобство и комфорт», то вместе с ним и «сон духовный».
Но мещанство, считает Трубецкой, не так безобидно. Оно порождает две вещи: во-первых, «из недр его рождается кровавые преступления и войны»; во-вторых, и это самое страшное:
«Комфорт рождает предателей. Продажа собственной души и родины за тридцать серебренников».
Вот куда ведет «мещанский идеал сытого довольства», повсеместное господство которого Трубецкой увидел в 1916 г. Но вместе с этим «уже начинается окрыление тех душ, которым постыл пресмыкание нашей червеобразной формы существования».
И поэтому война, и вот он духовный смысл войны, определяемый Трубецким так:
«В том духовном подъеме, который явился в мир с началом войны, мы видели этот горний полет людей, приносивших величайшую из жертв, отдавших за ближнего и достояние, и жизнь, и самую душу. И если теперь некоторые ослабели, до другие напротив, окрепли для высшего подвига».
Все это про наше время, про нынешнюю ситуацию в России.
Но главное, чем завершает статью Трубецкой, и что это очень важно для современного состояния наших сограждан, это его такой духовный призыв, вера в Россию:
«Чтобы не унывать и до конца бороться, нам нужно носить перед собой эту хоругвь, где с красою небес сочетается солнечный лик прославленной святой России.
Да будет это предзнаменованием нового великого периода нашей истории».
Никита Сюндюков. В постановке «Братьев Карамазовых» в МДТ принято одно очень удачное сценическое решение. Спектакль начинается с перехода Алёши из пространства монастыря — тёмного, пустого, одинокого — в пространство карамазовщины — липкое, скабрёзное, скандальное. И заканчивается зеркально — возвращением Алёши в монастырь. Алешу провожают беснующиеся Карамазовы, которые остались по ту сторону — провожают кабацкими песнями и плясками. Монастырское уединение отделено от карамазовского смрада сплошной чёрной стеной.
А где-то в середине своего пребывания в карамазовщине Алёша восклицает: «Это черт знает что такое! Тут ничего не разберёшь!». Играет та же самая кабацкая музыка.
Мне это все страшно напомнило сцену из одного старого советского, насквозь пропагандистского, конечно, фильма «Ярость», про Гражданскую войну. Там в финале красный матрос по партийному заданию притворяется белым офицером, едет в Крым, в самое сосредоточение врангельских войск, и оказывается в варьете на званом ужине среди прочих белых офицеров. Он видит скабрёзные улыбки, смешки в духе «у нас-то ещё ничего, бабенки хорошие остались, это у красных одни мужеподобные коровы», видит развратных певичек, видит пьянство «белой кости», страшную пошлость, «хруст французской булки». И такое отвращение берет нашего красного матроса, такая ненависть к этому «аристократическому» разгулу, что он не выдерживает, бьет сидящего по соседству офицера в морду, вытаскивает револьвер и пускается в бега. Его, разумеется, догоняют. И все это — под гам кабацких песен.
Или вот, например, «Гибель богов» Висконти. Об экономическом фундаменте нацистского режима, насквозь прогнившей зажиточной буржуазии, со скуки балующейся сексуальными извращениями под звуки, правда, уже не кабацких песен, но высокой классической музыки. А эффект — тот же: отвращение, желание перестрелять всех этих заплывших жиром своего самомнения «господ».
Карамазовы проливают свет на это нравственное содержание революции, на бунт против пошлости и скабрезности, законсервировавших себя в янтаре; но одновременно — проливает свет и на то, что революция — желание сузить человека, выпрямить по линеечке, чтобы не было больше этой карамазовщины и бесовщины; чтобы «черть-те знает что такое» обратилось в четкую, прямолинейную мораль…
Максим Медоваров. На курсе теории и методологии истории я уже десять лет не зря даю студентам раннюю статью Флоренского "О цели и смысле прогресса". Она обязательна для формирования мышления историка и со всей резкостью ставит важнейшую дилемму.
С одной стороны, если бы люди жили целиком в рамках Традиции, органично и иерархично, это был бы рай на земле. Но люди греховны и своевольны. Они не хотят жить правильно. Поэтому утопии не сбываются. Поэтому цель консерватора - не строить утопию, а бороться с грехами здесь то сейчас и пропалывать сорняки общества, пока они не разрослись и не превратили мир в ад.
С другой стороны, люди своевольно хотели бы жить абсолютно изолированно, на основе человекобожия. На это направлен весь Модерн с его либерализмом и анархизмом. В пределе это означало бы злобу индивидов друг против друга и их взаимное уничтожение. Люди не могут так жить, не выдерживают, обращаются к неким формам коллективности и солидарности.
Итого: люди могут, но не хотят жить райски, люди хотят, но не могут жить адски. Человечество тысячелетиями зависает в межеумочном состоянии.
Выйти из него плавно невозможно, говорит Флоренский. Можно только совершить скачок, который изменит природу человека. Этот скачок - Конец света, долгожданное избавление. Поэтому историческая перспектива обязана быть эсхатологичной.
Хельмут Мольтке. «Вечный мир – всего лишь мечта, и отнюдь не прекрасная. Без войны мир скатился бы к материализму.»
Александр Бовдунов. У румынского поэта, теолога и философа Никифора Крайника есть написанное в годы заключения после окончания Второй мировой стихотворение, которое называется "Молитва о мире". Оно начинается с аллюзий на Рождественскую службу: хор ангелов и открытые врата небес. И мы знаем из Евангелия от Луки, что ангелы поют именно о мире: "Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!". Однако о каком мире просит поэт?:
"Молю тебя, о Боже, дай мне мир Твой,
Что трусов обращал в Твоих пророков,
Их укрепляя смелой жизни током.
Молю тебя о Боже, дай мне мир Твой.
Мир мира кровью щедро поливают,
Он прорастает новою враждой.
Но в каждой твари — отсвет Рая Твой
Всепобеждающие скорби побеждает,
Мир мира кровью щедро поливают."
📌Есть мир этого падшего мира. Мир как состояние без войны. Он относителен, как относителен и сам свет, и возможен только благодаря войне, добывается и укрепляется силой, взрастает на крови, и неизбежно порождает новые раздоры. Так или иначе этот мир невозможен без кровопролития.
📌И есть иной мир, тот о котором говорит Христос в Евангелии от Иоанна - "Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир даёт, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается". Этот внутренний мир - "Отсвет Рая" - укрепляет и возвышает человека, несмотря ни на какие внешние обстоятельства. Именно такого мира хочется пожелать всем нам на Рождество, единственного крепкого мира.